Приближался День Победы. В тот год погода вытворяла что-то невероятное: благодаря практически летним температурам уже с начала апреля все цвело и распускалось на глазах. Два двухэтажных флигеля стояли в сосновом лесу, но прямо под окнами были высажены еще и фруктовые деревья, ветвей которых не было видно под нежно-розовыми цветами. Это был частный вертебрологический центр.
Работали в нем один врач, один реабилитолог и один массажист. Ну, понятно, и обслуживающий персонал, который состоял всего из двух людей: узбечки Муниры и грузина Бичико. В обязанности Муниры входила полная уборка флигелей, замена и стирка белья, подметание дорожек, а зимой и чистка снега. Если очередной пациент приезжал ночью, она должны была встретить и разместить его. Кроме того, она ходила на рынок и ежедневно готовила еду «начальству».
Ей было далеко за тридцать, но внешне она напоминала подростка: ножки-палочки, ручки-спичечки, в чем душа держится. Непонятно, откуда брались у нее силы, чтобы вкалывать целыми днями. Платили ей за это двадцать тысяч, зато разрешали бесплатно жить в каморке одного и флигелей и обедать вместе с врачами. Когда я спросила одного из них, почему они наняли именно узбечку, ответ был более, чем простым: «Да никто из москвичей за такую зарплату работать не согласится!»
У нас с Мунирой сразу сложились теплые отношения. В полшестого утра я уже сидела у окна, вдыхая запахи весеннего леса и наблюдая за цирковыми номерами котят, рыжего и черного, которых мы прозвали «брателлы». В это же время на дорожке появлялась и Мунира с метлой в руках. Она подходила к окну и спрашивала: «Тетя, можно сигаретку?» Первое время я бунтовала против этого «тетя», ведь мы с ней были «на ты». Но она мне популярно объяснила, что у них обращение «тётя» является признаком глубокого уважения. Когда на дорожках не оставалось ни пылинки, Мунира заходила к нам в комнату, и мы вместе пили кофе с каким-нибудь печеньем, болтали о ее жизни в Узбекистане. Иногда она приносила нам попробовать шурпу или плов, который готовила врачам.
В далеком Самарканде она работала администратором на местном телевидении. У ее мужа был свой небольшой бизнес, подрастали три дочери погодки. А потом все рухнуло: на телевидении сменилось начальство, и весь штат разогнали, бизнес мужа пошел под откос. Банально стало не на что жить. Вот так она и оказалась в Москве, на заработках. Из двадцати тысяч себе она оставляла четыре, а шестнадцать отправляла в Узбекистан мужу и дочкам, чьи фотографии была готова показывать нам каждый день. Год спустя нам рассказали, что она бросила все и вернулась в Узбекистан. Причина банальна: пока жена вкалывала в Москве, муж ушел к любовнице.
Бичико был значительно старше, явно за шестьдесят. Судьба его была ломаная-переломанная, но он о ней особо не распространялся. Знали только, что его российская виза давно просрочена. Обратиться в консульство – нарваться на депортацию, после чего из Грузии пять лет уже не вырваться. А тут у него была уже любимая женщина где-то в Подмосковье. Так что жил он, считай, на нелегальном положении, а потому и платили ему за все его труды всего десять тысяч.
А трудов было немало, и были они далеко не простыми. В Центр закупались спортивные тренажеры, которые затем надо было переделать и адаптировать для реабилитации больных с самыми разными диагнозами. Идеи переделок исходили от врачей, а вот реализовать их должен был Бичико. Поэтому он и столярничал, и слесарничал, и сваркой занимался. Голова у него варила прекрасно, он был явно технически одарен. Так что врачи нередко советовались с ним, что и как можно усовершенствовать. Под мастерскую, из которой с утра до ночи доносились звуки работающих инструментов, был отведен маленький домик, где он, собственно и жил.
Так вот, накануне Дня Победы в окно заглянула Мунира и, смущаясь, сообщила, что они с Бичико собираются отметить праздник, так не захотим ли мы присоединиться к ним. Понятно, мы с мужем радостно согласились и попросили взять нас в долю.
В тот день солнце светило с самого утра, как на заказ. Врачи на праздники разъехались по домам, пациентов видно не было. Короче, птицы щебетали, цветущие яблони благоухали, а замаринованное накануне мясо ждало своей очереди возле мангала, расположившегося под сосной, в специально оборудованном месте. Мы вчетвером сидели тут же, за грубо сколоченным столом, уставленным изысками узбекской кухни, с утра приготовленными Мунирой. Тут были и манты, и самса, и какие-то особые лепешки, и что-то невероятно вкусное из овощей. Видно было, что она не просто старалась, а с искренним желанием порадовать и удивить всех.
Был День Победы. Мы вспоминали отцов и дедов, сражавшихся на полях Великой Отечественной, хором пели военные песни. А еще вспоминали Советский Союз, когда ощущали себя единым народом. Когда нас не разделяли ни границы, ни амбиции политиков. За нашим столом был настоящий интернационал: узбечка, грузин, еврей и ваша покорная слуга – русская с примесью латышской крови. Нас всех объединяла Великая Победа, возвращавшая нам утраченное чувство общности и гордости за великую державу.
В те часы, проведенные вместе, мы были очень счастливы. На это время Мунира и Бичико забыли о том, какой ценой дается им выживание в современной России. Не вспоминали они и о том, что происходит сейчас на их далекой родине. «Я рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР», - вот, что звучало тогда в наших душах.
- Ребята, спасибо, что согласились, - сказал Бичико. – Мы с Мунирой боялись, что вдвоем у нас и праздника не получится. Мы же здесь сейчас, вроде как, чужие. И победа уже, вроде как, не наша. А кто и почему смеет ее у нас отнимать? Хотя, «мы» - это вот то, что сейчас было за столом.