Переступая по гусенице, к нему, пригнувшись, чтобы не удариться о кровлю, подошел Черноглазов. Он тоже снял лампу с каски и водил ею вслед за лучом лампы Мотковского.
Снова водили лампами вокруг себя, теперь уже в три руки, потому что к ним присоединился и Мишин. Мотковский спрашивал себя: "Что же могло случиться?" Баранкина он не знал. Наверное, видел когда-нибудь мельком, но разве всех упомнишь, если на шахте почти две тысячи рабочих.
Он здоровался с ним при его жизни или молча проходил мимо, не отличая от других,-все это дело десятое. Не война же, чтобы люди вот так неожиданно и просто умирали!
О том, как Баранкин мог угодить под фрезу, спрашивал себя и Черноглазов.
Баранкин не один год работал на его участке. Черноглазов иногда выговаривал ему и за то, и за это, посмеиваясь над неуклюжестью широкого в кости, обросшего жирком человека с невозмутимым лицом, делающего свое дело с равнодушной обстоятельностью.
Теперь Баранкина нет. У него осталась семья— жена, дети. Они еще спят, ничего не знают. А горе вошло уже в их дом и никуда не уйдет. Черноглазов предполагал, что гибель Баранкина будет и ему стоить порядочной нервотрепки, но, пожалуй, больше достанется Мишину. Все-таки его смена.
Все-таки ответ или предположение, достаточно логичное и аргументированное, у него должно быть.
Его будут спрашивать члены специальной комиссии, которая неминуемо соберется для расследования, Все это дойдет до прокурора, и он его тоже будет спрашивать. Мишин с надеждой посмотрел на Черноглазова:
-Не знаю.
Он был рад приходу этих людей, лишь теперь обнаружив, что с носилками ушли все, кого он застал возле комбайна. Черноглазов и Мотковский были опытнее его, решительнее и, если захотят, помогут найти ту единственную нить, за которую он должен держаться.
-Не будем терять время,-сказал Мотковский- надо все хорошенько осмотреть!
Мотковский работал на шахте с первого дня сдачи ее в эксплуатацию. Был здесь главным инженером, но потом, как говорится, не потянул, и перешел в заместители. Сказались и возраст, и ранения, полученные в годы войны, которую он прошел от командира артиллерийской батареи до начальника штаба артиллерийского полка.
Двадцать лет горняцкого стажа давно уже давали ему право уйти на пенсию. Однако не подошел возраст. До положенных лет ему оставалось еще около года. И он работал, не считаясь со временем, порою проклиная свою беспокойную должность, оказываясь в роли человека, на которого валятся все шишки за травмы и нарушения техники безопасности.
Может, и на этой должности он тянет не так, как надо. Но за всем не уследишь, под каждого соломку не подстелешь. Шахта с необычной технологией. Уголь добывается комбайнами, механизированными комплексами, гидромониторами и нагора смывается водой по желобам, Вода подается к забоям по металлическим трубам под давлением. Тут смотри да смотри.
Вода- стихия. Ее нужно держать в узде. Сколько из-за нее было неприятностей!
Мотковский протиснулся к фрезе, снял с каски лампу, поводил лучом по зубкам фрезы. На них остались следы крови, кое-где, окровавленные клочки спецовки. Он перевел луч под правую гусеницу - туда, куда отбросило фрезой Баранкина.
Между тем, Мотковский перевел луч к кровле, туда, где подвешиваются трубы, по которым подавалась вода к комбайну. Вслед за ним подняли свои лампы Черноглазов и Мишин.
И вот три луча, сойдясь, ударились в трубу, направленную, будто ствол пушки, к комбайну.
Вторая труба, с которой она должна соединяться, тоже чуть стронулась с места, но держалась на подвесках, видимо, крепко. Из трубы сейчас не хлестала вода. Ее перекрыли. Мотковский прикинул расстояние до комбайна, до того места, где должен был стоять у рукояток Баранкин. Каких-нибудь пять-шесть метров.
На мгновение представил: слепо и безжалостно ударила в спину тяжелая струя воды..
Баранкина сшибло, бросило вперед.
И тут фреза...
начало рассказа