Потом Оля долго еще вспоминала тот день, как один из самых счастливых в жизни. Залитую солнцем большую репетиционную комнату, полную молодежи. Павла Антоновича в центре, в глубоком кресле, его белоснежную голову, лучистые синие глаза, вспыхивавшие всякий раз, когда ему нравилось, что она говорила, и его сочное басистое «браво», и победоносный взгляд на оживленных студентов.
Блаженно екнуло сердце, когда в середине доклада бесшумно отворилась дверь и вошел Горев - руководитель курса, обладатель всех мыслимых званий и наград, талантливейший актер прославленного театра. Он скромно сел сзади - кто-то вскочил освободил ему место. Слушал, выставив левое ухо - он был глуховат - и не поднимая головы. С этой минуты она уже не смотрела в обращенные к ней лица и глаза, она говорила только для него. И не было значительней и прекрасней застывшего лица, мясистого, с нависшими припухшими веками. Она как раз говорила о том спектакле, в котором когда-то так блестяще играл Горев. Горев слушал так же невозмутимо.
Когда она похвалила режиссера (это был ассистент Горева) за прекрасные и диагональные мизансцены во втором акте, Павел Антонович даже зааплодировал. Она говорила с подъемом, нужные слова приходили легко. Она ощущала потоки любви, восхищения, она чувствовала, как изящна eе тонкая шейка, как выразителен взмах руки. И вот заключительный фрагмент: спектакль призывает молодое поколение уйти из мещанства, отряхнуть его прах, идти в жизнь свободную, творческую - и это главная мысль Горького.ьЗакончив и опустив руки, Оля перевела дыхание, и с нею вместе вздохнули все.
Была тишина признания, успеха. Павел Антонович потер руки, выпрямился.: "Ну-с, теперь можно и обсудить, как полагаете, Николай Николаевич?"
Все обернулись к Гореву. Он поднял голову, его маленькие глазки из-под полуопущенных век словно ужалили - вонзились в нее. Он сказал совсем не по существу: "А вам кого хотелось бы сыграть в сей пьесе?"
Оля растерялась: "Я не думала, Николай Николаевич, не знаю."
Он улыбнулся своей обаятельной улыбкой, кивнул и вы- шел, словно не желая стеснять. Потом этот непонятный, неожиданный вопрос Горева почему-то остался тревожным и даже пугающим воспоминанием, но тогда Оля не обратила на него внимания и на первых порах даже забыла. А дискуссия разгорелась жаркая.
Нужен ли спектакль cегодня? Тревожат ли эти проблемы нынешнюю молодежь? И какими, кем были бы сегодня герои пьесы? Павел Антонович умел раззадорить, не прерывал выступающих, с уважением разбирал каждое высказывание. И при этом поражал эрудицией, сверкал остроумием. Подшучивал, не обижая. Почти каждый участник дискуссии хвалил доклад Шевцовой, ссылался на неё, цитировал её.
Оля не поднимала глаз, боясь, что все увидят, как она счастлива.
И только одно выступление прозвучало вразлад. Когда уже все выговорились, устали и ясно было, что надо кончать, Чуркина громко и протяжно проговорила своим низким грудным голосом: "А я вот не пойму, к чему это?"
Все оглянулись на нее и засмеялись. Чуркина, так же как и Шевцова, 6ыстро сделалась пулярной в институте, но совсем по иной причине. Некрасивая, с длинным носом, голенастая, с невыразительными глазами, похожая на большую птицу, она была явно несценична. Голос, правда, хорош. Ну, пусть учится петь, идет в радиодикторы. В общем, приемная комиссия почти едино-душно была против ее приема. Настоял один Горев. Спор комиссии дошел до того, что говорят, он так разволновался, что у него начался сердечный приступ, заседание прервали. И после перерыва председатель без дальнейших обсуждений предложил, а комиссия cогласилась: принять условно.
Первое же полугодие показало, что Горев явно ошибся. После зимней сессии, самое позднее весной ее непременно отчислят. Действительно, по теоретическим предметам она шла слабо, по мастерству актера еще того хуже: упражнения на фантазию, на внимание, на задачу и сверхзадачу - чего требует система Станиславского, выполняла плохо, нехотя, небрежно. Преподаватели выходили из себя, кричали на нее: если вам не интересно, нужно выбирать другую профессию! Она виновато улыбалась, пыталась повторить - получалось ещё хуже. Все, что другие делали так просто и аккуратно. всё, то, чем так счастливо отличалась Шевцова, Чуркина просто проваливала.
Только в постановке голоса Чуркина успевала - голос был поставлен самой природой, лился свободно и передавал малейшие оттенки её настроения.
Чуркина неожиданно для всех встала и твёрдо сказала: "Вы горло не дерите, объясните к чему эти мизансцены?! Ведь это театр! Вы лекции какие то..доклады.А как играть?"
На какой то миг Оле показалось, что Чуркина сказала правду: её доклад и споры пустые, никому не нужные слова.
Но сонный Платонов сказал, что выход один - дать Чуркиной одной сыграть пьесу. Все дружно захохотали.
Когда стали расходиться Павел Антонович поманил её пальцем: "Умница, порадовала старика. Отдашь доклад перепечатать, опубликуем в институцком журнале. Но, чур, не сетовать, сокращу и малость подредактирую!"