Никогда раньше работы Шекспира не вызывали таких споров среди критиков, как "Жизнь короля Генриха V", пишет Берри, "Генрих V остается в центре давних критических дебатов". Удивительно, пожалуй, то, что в результате этих прений возникло огромное неравенство в ответах, в результате чего со времени их распространения в 1599 году осталась игра, в которой поглощалось любопытство. Другие шекспировские герои вызвали сложные реакции, но ни одна из них не вызвала таких разночтений, как Генрих V.
Пожалуй, самая популярная из всех английских историй, пьеса драматизирует события, ведущие к Азинкуру, где несравненный Генрих, полагая, что он имеет божественное право на королевство Франции, ведет своих людей к маловероятной, но захватывающей победе над надменными французами. Спектакль стал предметом ожесточенных дебатов на протяжении многих лет; споры основывались на двух противоположных точках зрения или интерпретациях центрального характера пьесы.
Комментируя идеологическую амбивалентность пьесы, Джеймс. Н. Лёлин полагает, что "Генрих V может быть либо историей идеального короля, ведущего единую нацию к славной победе, либо историей хитрого и недобросовестного политика, развязывающего циничную войну агрессии, несмотря на ее человеческие жертвы". Или, как утверждает влиятельный Норман Рабкин, "Шекспир создал произведение, конечной силой которого является именно тот факт, что оно указывает в двух противоположных направлениях".
Генрих V - необычная пьеса в том смысле, что она сосредоточена на одной крупной личности. Поэтому в пьесе часто приходится полагаться на драматическое влияние ее второстепенных и эфемерных персонажей.
Эти персонажи чрезвычайно убедительны и их важность нельзя преувеличивать; они дают критический взгляд на короля, а его взаимодействие с ними направлено на то, чтобы подорвать и сформировать героическое восприятие его характера.
Первое из предложенных мест можно найти в первом акте пьесы, а именно, в роли архиепископа Кентерберийского.
Для того чтобы изобразить Генриха V в образе святого героя и образца христианского благочестия, необходимо, чтобы оправдание войны было лишено всякой дурной мотивации.
Вступительная сцена имеет первостепенное значение, поскольку мы начинаем наблюдать разгар более мрачной интерпретации "этой звезды Англии". Нас знакомят с интригами между архиепископом Кентерберийским и епископом Елием, их мысли были заняты парламентским законопроектом, целью которого является захват всех церковных земель. Недопустимая реальность, их решение заключается в том, чтобы, по сути, подкупить короля. В обмен на защиту церкви от конфискации доходов духовенство предоставит, казалось бы, благочестивое, псевдо-правовое обоснование вторжения во Францию. Оправдание войны с самого начала мариновано злобными мотивами политической уловки путем обмана церковников. Подчеркивая значимость первой сцены, Джеральд Гулд утверждает, что "если только у него нет явно циничного намерения, то оно вообще отсутствует".
Точка зрения Гулда еще больше усиливается в первом акте, сцена вторая, где разъясняется юридическое основание претензии Генриха на французский престол.
Архиепископский аргумент основан на отрицании действующего во Франции закона о салитах, который исключает женщин из династии ("Ни одна женщина не может наследовать землю салитов" - HV, I.II, 39). Генрих, умоляя архиепископа "справедливо и религиозно раскрыть" свое право на престол, требует ясного объяснения своих претензий, однако ясность и лаконичность - это роскошь, когда Кентербери начинает свою экспозицию.
Состоящая из более чем шестидесяти строк, речь представлена на современной сцене как нечто смущающее, техническое, некрасивое и описанное Артуром Хамфрисом как "непревзойденное для опрятности". Объяснение Кентербери сводится к комедии, в которой он постоянно забывает о вещах, путается в генеалогиях и, наконец, заканчивается абсурдным утверждением, что утверждение Генриха "ясно, как летнее солнце".
Как будто архиепископ Кентерберийский дал себе разрешение вести себя абсурдно и нелогично, доказав, что ему трудно принимать длинные, довольно нелепые объяснения с небольшим количеством серьезности, превращая всю сцену в сардоническую, если не смешную.
Однако некоторые критики отвергли комедийные и утомительные очертания речи, утверждая, что сцена была бы воспринята елизаветинской аудиторией очень серьезно. Гари Тейлор утверждает, что елизаветинская аудитория "была бы заинтересована в салическом законе и привыкла слушать длинные и интеллектуально сложные проповеди (какими мы их не являемся)".
Однако, Джон Сазерленд в своем провокационном эссе, Генрих V, военный преступник, не убежден? Даже если зрители привыкли к долгим проповедям, "это, конечно, не то, за что они платили, когда ходили в театр". Таким образом, Сазерленд приходит к выводу, что речь должна рассматриваться не только как скучная, но и как комически утомительная.
Продолжение в следующей части...