Сейчас осень, и я вдруг неожиданно вспомнил: 1978 год, ноябрь. Я — студент третьего курса Первого московского медицинского («сеченовского») института.
После лекции по физиологии на лекторскую трибуну поднялся наш комсомольский босс Паша Жидкий (это не кличка, а фамилия. И одновременно состояние души.) и торжественно-казённым голосом сообщил, что завтра в четырнадцать ноль-ноль мы все, как один, должны быть на Ленинском проспекте, чтобы приветствовать приезжающего в нашу страну с официальным визитом вождя некой африканской страны. Сбор полвторого у универмага «Москва». Оттуда мы будем отведены к столбам.
— К чему? — не поняли мы.
— К столбам, — повторил Паша и объяснил: наш участок приветствия — от столба номер… до столба номер…. И назвал цифры.
— А как же лекция? (завтра в два у нас должна была быть лекция по фармакологии).
Лекция будет перенесена, сказал Паша и сурово поджал губы. ( Это поджатие означало: вы чего, совсем, что ли, дураки? Эта грёбаная фармакология от вас, дураков, никуда не денется. А встреча вождя есть важнейшее политическое мероприятие! Политическое, понимаете? И вообще, нашли, понимаешь, что с чем сравнивать! Как у вас, дураков, только ваши фармацевтические языки повернулись такое спрашивать!) Всё понятно?
Мы дружно закивали. Понятно. А как же. Вождя так вождя. Африканского так африканского. Хоть эскимосского. Нам по барабану. А «фарма» действительно подождёт. Действительно никуда не денется. Делов-то.
И ещё, добавил он многозначительно и моментально построжав. Кто будет замечен… — и Паша ткнул пальцем себе под подбородок, — тот тут же приказом ректора будет лишён стипендии. А кто и так без стипендии, задали ему провокационный вопрос, но Паша на провокацию не купился (настоящий комсомолец!). Того в тюрьму, ответил он, и ни один мускул не дрогнул на его мужественном комсомольском лице. Хе-хе, сказали мы.
Посмейтесь-посмейтесь, согласился Паша. Как бы потом плакать не пришлось.
На следующий день в половине второго мы были у «Москвы». На ступеньках у входа в универмаг нас уже ждали Паша и два молодых незнакомых человека с такими невыразительными взглядами, что даже самый тупой из нас не мог не догадаться: эти двое — из той самой конторы, название которой не рекомендуется произносить громко, часто и вслух. Мы подошли, Паша привычно поводил жалом (носом) на предмет выявления тех, кто решил рискнуть стипухой, но таких храбрецов не обнаружил, отчего на его мужественном лице проступило лёгкое разочарование.
Но ничего не поделаешь: подобрались, как это не странно, одни сплошные трезвенники (хорошо, что пока что не язвенники). Поэтому он быстренько раздал нам бумажные флажочки, символизирующие государственный флаг той далёкой африканской страны (три цвета, один над другим, а посередине — то ли орёл, то ли жираф, то ли обезьяна с автоматом Калашникова) — и мы тронулись к столбам.
Паша был, конечно, комсомольцем бдительным, но и мы тоже не на африканских помойках найденные: в портфеле у Саньки Карлова лежали две бутылки «девяносто девятого» и пакет и с пирожками. По такой погоде полезней, конечно, была бы водочка, а не портвейн, но от водочки уж очень резкий выхлоп. Паша мог засечь. Жало у него на подозрительные запахи было о-го-го как заточено!
Мы распределились между столбами и приготовились терпеливо ждать.
Ждали недолго: уже минут через десять впереди по ходу проспекта начал нарастать характерный гул, и вскоре торжественная кавалькада из мигающих своими мигалками мотоциклов, а между ними — трёх правительственных «зилов», пролетела мимо нас. Ожидаемого вождя мы так и не увидели (все стёкла на всех трёх машинах были плотно зашторены), что и понятно: охота была ему высовываться из лимузина в такую омерзительную погоду! Так что портвейн мы распивали уже на скамейке у нового цирка, что на проспекте Вернадского, совершенно не опасаясь пашиных угроз.
Весной, через полгода после той торжественной встречи, я прочитал в какой-то газете, что это самого вождя в его любимой Африке в результате очередного государственного переворота то ли зарезали, то ли повесили, то ли просто убили, после чего сварили и сожрали. И под этим сообщением — его фотография в полный рост, при эполетах, галунах, аксельбантах и с какой-то даже саблей на ремне.
Ничего оказался мужичок. Жирненький. Из такого наваристый супец мог получиться.
Алексей КУРГАНОВ