Роман. Продолжение
* * *
- Водитель нам нужен. И машину ремонтировать нужно. Сможешь? – спросила.
- Смогу, конечно! Я и строить могу!
- И строить нужно будет, как отболеешь, - матушка Аксинья встала. – Ну, иди уже, располагайся в скиту. Там хворый Николенька сейчас. Остальные в работе. Место спроси свободное.
В скиту – добротном деревянном доме вдоль стен были устроены двухъярусные деревянные кровати, заправленные по-домашнему, по-хозяйски: у кого – лучше, у кого - хуже. Подушек было у кого – одна, у кого – две.
У окна – длинный деревянный стол с двумя компьютерами. Большой сосновый стеллаж с книгами. Иконы на стене какие-то необычные, светлые. Это то, что Димка увидел в первую минуту.
На одной из кроватей лежал «хворый Николенька», в ногах у которого спал здоровенный черный кот.
- Здоров, - кивнул парню Димка.
- Привет, - ответил болящий, шевельнул ногой под одеялом, и кот недовольно фыркнул.
Парень сел на кровати, свесил ноги, нашарил тапки-шлепки.
- Давно болеешь? – спросил Димка.
- Неделю. Да уже лучше стало!
- Ну, недели-то мало! – усмехнулся Димка.
- Можно по-другому: семь дней! – пошутил парень. – Ты, наверное, не понял: простуда у меня! А ломка давно позади, я тут пять месяцев уже.
Вечером Димка получил от матушки Аксиньи новое имя – Деметрий. Димке понравилось: в новую жизнь – с новым именем! У матушки Аксиньи все были на свой лад. Николенька, вот, понятное дело – Николай! Алексий – Лешка, Сергий – Серега, Леонидий – Ленька. Возраст у насельников разный. От шестнадцати и старше – самому старшему – 48.
- Наш Старый, - представили его Деметрию. – Он – Алексий, вообще-то, но их – Алексиев – у нас три: есть Первый, есть Другой, и есть вот – Старый! Он не обижается. Он очень добрый.
Когда Димку через пяток дней крутило, как нитку шерстяную на бабкином веретенце, Старый сидел у его кровати, и беседовал с ним. Димке тошно было, говорить не хотелось, но это было бы бессовестно по отношению к человеку, который искренне хотел ему помочь. Впрочем, ему не надо было отвечать, можно было только слушать.
- Я тут пять лет. Мне идти некуда. Сюда меня привез Саня – Александер… - Старый ласково произнес имя, и Димка шевельнул тяжелой головой в его сторону – захотелось увидеть, какое у него при этом было выражение лица. А оно было, выражение! Благостное. Правду говорят о нем – добрый человек. – Саня первый насельник скита. Пришел к матушке Аксинье, и в ноги ей упал. Вот, ведь штука-то какая: первой встречной монахине в ноги упал, а оказалось – это были как раз те самые ноги, в которые и надобно было пасть. Его, Саню, матушка Аксинья сначала, говорят, испугалась: здоров он, как бык, был, хоть и на героине лет десять сидел. Он, Саня-то, тут все и зачинал. Вот… Теперь он главный наш друг, спонсор генеральный! Три года был тут, потом в мир ушел, семья образовалась у него, бизнес свой. Завтра приедет, увидишь его. Он со всеми новенькими знакомится…
Димка выполз из-под одеяла. Валяться было неудобно, не умирает же. Нет, ему казалось, что умирает, так порой выворачивало мозг от головной боли и кости – до суставного скрипа, но послушает минут десять Старого, и куда-то уходит острая боль, остается такая, которая порой мучает при жесткой простуде. Приятного мало, но не смертельно. В такие моменты Димке не лежалось. Он вставал, добирался до чайника, присаживался на табурет у стола, и сидел, слушая, как шумит, закипая чайник, как барабанит дождь за окном. Странно, но ему совсем не хотелось отсюда уйти. Да и куда идти? Домой? Дом есть, и там его ждут – он это знал. Но он больше не мог так жить рядом с самыми близкими людьми, с мамой, уставшей от его болезни и собственной зависимости от его болезни. С Гронским. Хороший он мужик, Павел Андреевич. Дочку свою, Лорку не спас, так за него, за Димку стал болеть, как за родного.
Дома Димке даже на кладбище, на могилу к Глебу, пойти было стыдно. Ему казалось, что Глеб рядом, всё знает, всё слышит, и огорчается очень. Нет, домой ему нельзя. Надо учиться жить по-другому. Как говорит матушка Аксинья, по-новому.
После чая легчало, и Димка натягивал у порога резиновые сапоги, и шел в гараж. Скрипел дверью, на скрип оборачивались все, кто был, и улыбались ему, радовались: встал, болезный, стало быть, легчает!
Димка, немного смущенный от такого внимания и участия, присаживался на пень у входа. А уже через минуту полз под старенький «газик», и гремел под его брюхом ключами и прочими железками, тихо ругая шедевр отечественной инженерной мысли, прикусывая язык на бранных словах, которые употреблять в скиту и на территории было стыдно.
* * *
Димка болел пять недель. Удивительно, но ни разу за все эти дни у него не возникло желания плюнуть на всё, и уехать домой. Хотя бывало по-разному у обитателей скита. Были болезные, которые исчезали на третий день, а потом возвращались. Были такие, кто, пережив ломку, считали, что всё позади, и уходили. А дома срывались сразу, и, либо возвращались в скит, либо находили упокоение на погостах.
Матушка Аксинья уходящих не задерживала. Говорила только с горечью про таких, что они еще, видать, «свое не доели». Чтобы совладать с недугом, каждому нужен был свой срок.
Так же и с обетом молчания. Кому-то он был не нужен, а для кого-то – обязательное условие. И сколько дней молчать – решала матушка Аксинья. Кому-то хватало дня. А кому-то и неделю приходилось бороться с самим собой. Как она видела, кому сколько нужно пребывать в молчании, не знал никто. Она и сама по наитию определяла это. А если ей напрямую вопрос задавали, то она отвечала, что зависит от «шустрости» насельника, от темперамента: кто-то всё в час по чайной ложке делал, а у кого-то земля под ногами горела.
Димка относился ко второй категории болящих, и молчать ему было назначено пять дней. Это было испытание похлеще пытки ломкой «на сухую». Ничего не болело, и даже язык отдыхал, но пока испытание молчанием дошло до самого пика, он весь издергался. Зато потом как отпустило. Ему даже понравилось это состояние. Он смотрел на себя со стороны, и не узнавал себя. Он сделал только первые шаги на пути к другой жизни, а уже стал другим. Он каждый день в своем молчании возвращался в тот далекий день, когда судьба его споткнулась, и упала на дороге. И рядом не оказалось никого, кто бы подал руку.
Мама… Мама бы подала, но он тщательно скрывал от нее свою жизнь. Вторую ее часть. Первая была на поверхности. Да и страшно тогда не было. Он тогда не тонул, он был на плаву. Взрослый, посвященный в таинство, связанный тайной с друзьями, которые так же, как и он, познав запретное, ощущали себя на голову выше сверстников.
Ах, глупые мальчики из грязных девяностых прошлого века! Сначала они не нуждались в том, чтоб им протянули руку близкие, а очень скоро и рады бы были схватиться за эту руку, и хватались, но было уже поздно. И проще было убежать от спасателей. Да только от себя убежать не получалось. И разрывались надвое, метались. Было стыдно за вранье, а побеждало бесстыдство.
Мать однажды сказала ему:
- У меня два сына. Одного я безумно люблю, другого – ненавижу!
Димка не понял про двух сыновей, вопросительно посмотрел на мать, а она продолжила:
- Один сын – ты, мой добрый и умный мальчик. Второй – наркоман, который живет в тебе…
На мать за эти слова Димка не обижался. Она права была. А вот на отца обиду затаил. Он-то мог помочь, силовым методом, при помощи друзей. Месяц на выздоровление где-нибудь в глуши, а потом в работу до седьмого пота. И всё давно бы кончилось.
Но отец ни разу не спросил: чем помочь? Он был занят своей жизнью. Димке в его жизни места не было.
По всему выходило, руку помощи он должен был подать себе сам, решив, что больше так жить нельзя.
* * *
Последнее, что он рассказал камню в эту ночь в старой келье, была история про Белку. Он старался не вспоминать о ней. Белка исчезла из его жизни, но забыть ее он не мог. Может быть, и себя сжигал от тоски. Он хорошо понимал, что если бы был ей нужен, то она сама давно нашла бы его.
Деметрий поставил камень перед собой на столе. «Сегодня ты выслушаешь мою последнюю исповедь, потому что я для себя все решил: я завтра иду к горе Спасения и Жизни, и сегодня я скажу тебе самое главное, о чем боялся даже думать все это время…»
Белка…
За эти пять лет в его жизни случались девчонки и женщины, в которых он хотел найти ее. Не находил, извинялся, получал по морде, если не успевал исчезнуть без объяснений. А что было делать, если она не перестала ему сниться?!
«… она снится мне даже в тех кошмарных снах, про которые я тебе рассказывал, - вымучивал Деметрий камню свою исповедь. – Это самые страшные сны и самый жуткий кошмар. Мне снится та Белка, которую я не хочу вспоминать. Как моя мама, когда она говорит про двух сыновей… Вот-вот, так и я могу сказать про мою Белку. Одну люблю больше жизни, другую – ненавижу! Ненавижу и люблю. Я сам себе сказал, что пока мне не приснится та Белка, которую я люблю, я не поверю, что всё самое страшное позади. Я очень жду ту ночь, когда мне приснится такой сон…»
А вслух сказал:
- Спаси и помоги…
Продолжение следует