Лето - это было счастье и безмятежность. Мы были детьми, мы были бессмертны, растворены в природе. Все вопросы можно было разрешить одним криком; " Ма-а а-маааа".
Утро начиналось тогда, когда открывались глаза. Мамы уже не было в доме, она уходила по своим делам или хлопотала по хозяйству. Помню солнечные блики на стене и глос из репродуктора: " Здравствуйте,дорогие радиослушатели".
Я разглядывала узоры на стене, закрытой, чтобы не мазать известью постель, жаккардовым, безворсовым ковром и думала; "Когда вырасту, стану радиослушателем."
Потом выбиралась из кровати (спала я всегда в том, в чём днём бегала по улице - от бани и до бани) и шла к рукомойнику, стоящему у печки, двумя пальцами проводила по глазам, потому что мама говорила, что тот, кто не умывается, будет на том свете татарина в задницу целовать. Находила на столе еду, ела и выбегала на улицу.
Лет с шести меня стали заставлять заправлять за собой кровать. Так как дома всегда держали гусей, то на кровати лежала большая, полутороспальная перина и много подушек размером 80х80. Все это было для меня неподъёмным.
Я долго кувыркалась по кровати с панцирной сеткой, чтобы разровнять перину и накрыть её большим, ватным одеялом. Сверху всё это нужно было закрыть пикейным покрывалом и положить стопкой подушки, предварительно взбив их.
Конструкция в моём исполнении получалась кривая и кочками, а зачастую я убегала просто так, оставив логово в первозданном виде. Ещё долгое время после этих экспериментов я ненавидела лютой ненавистью заправку постели.
Моей обязанностью было отогнать гусей с гусятами на пруд. Там уже были другие ребятишки. с которыми мы и замокали в этом пруду по полдня. Один берег пруда был пологий, а другой крутой. В крутом берегу стрижи делали свои гнёзда , и он был сплошь в норках.
Почва в нашей местности глинистая. мы выбирали дорожку, носили в чём придётся воду, накатывали с крутого берега катушку и катались по глине, на заднице прямо в пруд. Восторгу не было предела.
В этом пруду мы, катаясь на плоту, чуть не утонули. Нинка с Галькой хотели переплыть пруд держась за плот, амы с Володькой сидели на плоту. Когда они начали тонуть и барахтаться, я , ко всеобщему счастью, просто сидела на плоту не шевелясь. Боялась, что плот опрокинется. После они ещё долго мне это припоминали: мол "не спасала нас", хотя я думаю, что сделала правильно, потому что плавать не умела.
Купались до посинения, потом выходили на берег и грелись кутаясь в какое-то коричневое зимнее пальто с чёрным цигейковым воротником. Я не знаю: откуда оно взялось, но точно помню, что оно было.
Плавать я научилась позже. Барахталась, барахталась, а потом просто отдалась на милость воде, решив проверить, а что же дальше будет. И в определённый момент вода начала выталкивать меня наверх, тогда я отчаянно стала бултыхать ногами и руками, и , о чудо, поплыла.
Мы с Володькой были авантюристы: хоронили воробьев и ставили на их могилы кресты, связанные нитками, делали секретики со стёклышками, воровали у Глазуновых огурцы и "бзнюкву". А однажды, решив,что соседи очень жадные и не гостеприимные , мы выкопали у тётки Таси взошедшие тыквы и пересадили их в наш огород на то место, где мама посеяла мак.
Мак сеяли все и по многу.. Ни про какие наркотики и речи не было. С маком пекли пироги и пышки, а ещё я любила есть его просто так, расковыряв коричневую,шуршащую головку .
Не знаю, где мы взяли пачку папирос Север, которая стоила шесть копеек, но помню, что нас обнаружил дядя Мишка, когда мы пытались курить в крапиве около заготзерновского забора, и отстегал этой же крапивой.
Крыша у Володькиного дома была камышовая. Когда-то это был большой деревянный дом на две половины, но в тридцатых годах дядя Мишка не захотел вступать в колхоз и записался в сельсовете как единоличник. Государство обложило его "твёрдым налогом" на урожай. То есть он должен был осенью сдать определённое количество зерна.
Документ №1:
1935. Постановление райисполкома о порядке исчисления сельхозналога.
«Для исчисления облагаемого налога единоличных трудовых хозяйств установить следующие нормы доходности:
картофель 312руб/га, посевы 121руб/га, сенокос 54руб/га, огород 1000руб/га, сад и ягодники 600руб/га, лошади 160 руб/голова, КРС 165 руб/голова, овцы и козы 7руб/голова…
Для перевода плодоносящих деревьев в площадь сада установить следующие нормы густоты насаждений :
А) 100 деревьев зерновых пород (яблоня, груша) на 1 га.
Б) 200 косточковых (слива, вишня и др.) на 1 га.
Примечание – сад, занятый ягодными кустами (малина, смородина и др.) учитывается по фактической площади...»
Источник: “Колхозный край”, трехдневная газета Г.Посадского Райкома ВКП(б) РИКа и Райпрофсовета, 8 июня 1935 года. Орфография источника сохранена. Документ подготовил к печати В.Е. Махалов.
http://gavposad-kraeved.ru/1935-god-8-iyunya-o-provedenii-selskoxozyajstvennogo-naloga-na-1935-god/
Кстати фруктовых деревьев и кустарников тоже в деревне не садили по этой же причине- чтобы не платить налог.
Лето того года, когда дядя Мишка(впоследствии Володькин отец) записался единоличником, было засушливым. Пашня "не уродила"; его арестовали и посадили в тюрьму. Половину дома разобрали на брёвна и увезли в колхоз. Тем более, что местность наша степная и строевой лес имеет особую ценность.
Жена дяди Миши -Домна, оставшись одна с тремя маленькими детьми, без хлеба, сена и дров, пыталась выломить оставшуюся от пола на сломанной половине тяжёлую балку , надорвалась и вскорости умерла. Детей наша мама , безо всяких разговоров, забрала к себе. Они жили в нашей, тогда ещё саманухе,
Фроська, Петька и Илюха остались без родителей; соседи "похлопотали" перед районным начальством, и дядю Мишку отпустили домой.
Но это было задолго до нашего рождения. А на описываемый момент Гончаренковы жили впятером в оставшейся половине, на двадцати квадратах, и прекрасно там размещались.
К этой половине были пристроены плетенные из лозняка, обмазанные глиной вперемешку с коровяком, сенцы. Крыша у них была, как я уже говорила, камышовая. Из этой крыши мы дёргали камышины, вырезали ножницами из жестяных крышек, благо - ножницы были качественные, сделанные ещё при Сталине, наконечники и делали стрелы.
Однажды Володька сделал огромный самострел из ракиты, поставил меня на расстоянии и выстрелил стрелой с жестяным наконечником мне в руку. И я ведь не побоялась - встала и ждала выстрела. Стрела воткнулась глубоко; на память остался шрам.