В пушкинское время уже с начала декабря петербуржцы жили в предвкушении праздника: приближалось Рождество, за которым следовали Святки и Новый год с балами, маскарадами, народными гуляниями — две недели веселья и радости. Дамы и молоденькие барышни, для которых, возможно, в эти дни состоится их первый бал, примеряли новые наряды; те, кого ждало повышение по службе или награда, приуроченные обычно к рождественским праздникам, шили парадные мундиры и покупали новые экипажи. Эту волнующую атмосферу ожидания Пушкин назвал «зимних праздников блестящие тревоги». Ближе к Рождеству петербуржцы приводили в порядок и украшали свои жилища, готовили праздничный стол. Правда, в домах столичных жителей еще не ставили рождественской елки, только у петербургских немцев был обычай встречать Рождество с елочками, украшенными конфетами, пряниками и яблоками. В домах же русских петербуржцев елка появится только к 40-м гг. XIX в., благодаря немецкой принцессе Александре Федоровне, супруге Николая I, которая к Рождеству устраивала во дворце праздники для своих детей, детей великих князей и детей свиты.
Баронесса М.П. Фредерикс вспоминала: «1837 год. <…> до Рождества у великих княжон Марии, Ольги и Александры Николаевны, в какой-нибудь выбранный день, делалась так называемая «маленькая елка»: Государь и царские дети имели каждый свой стол с елкой, убранной разными подарками, тут юные великие княжны и маленькие великие князья дарили друг другу разные безделушки… В этот год (год пожара в Зимнем дворце) елка накануне Рождества была устроена в зале Аничкова». Так складывалась в России традиция устраивать детям праздник на Рождество, впоследствии уже и с публичными благотворительными елками.
Как и в давние времена, в пушкинское время церковный праздник Рождества отмечали дома, в семейном кругу. 24 декабря, в рождественский сочельник, петербуржцы обычно соблюдали строгий пост, вечером шли в церковь на службу, после «первой звезды» садились за праздничный стол. На следующий день, в Рождество, ходили в гости к родным и знакомым. Находившимся на службе, принято было нанести визит начальнику. Рождественские открытки вошли в обиход позднее, а пока можно было оставить свою визитную карточку с поздравлениями.
Зимой 1833-34 гг. А.С. Пушкин с женой и двумя детьми жил в доме Оливье на Пантелеймоновской улице (ул. Пестеля, д.5). Неподалеку, на Гагаринской улице, сняли квартиру его родители, у которых поселился и брат Пушкина, Левушка. 26 декабря Надежда Осиповна писала своей тригорской соседке Е.Н. Вревской: «Вчера (в Рождество) я провела день по-семейному, мои дети у нас обедали. Только и разговору, что о праздниках, балах и спектаклях... После 8 часов Натали и Александр с Леоном пошли к ним пить чай». В конце декабря 1833 года Пушкин получил придворное звание камер-юнкера, и Наталья Николаевна была представлена ко двору. Надежда Осиповна сообщала дочери: «Представление Натали ко двору огромный имело успех, только о ней и говорят. Вот она и на всех балах...». А балы в рождественские праздники следовали один за другим...
С наступлением Рождества заканчивался 40-дневный Николин пост и начиналось веселое время Святок: спектакли, маскарады, балы и народные гуляния. Праздник «выливался» на улицу и собирал пеструю толпу, которая состояла из горожан разных сословий и национальностей. В петербургских гуляниях были представлены как русские народные, так и европейские карнавальные традиции. На Адмиралтейской площади и Марсовом поле, а также на Неве ставили ледяные катальные горы. Эти совершенно особые, исконно русские сооружения описал П.П. Свиньин, литератор пушкинского времени: «…Для русских главнейшее удовольствие составляют ледяные горы. Они основываются на деревянных столбах, иногда до 8 сажен (17 м) и более в вышину, с коих делается постепенная покатость на несколько сажен в длину, также утвержденная на столбах. Они выкладываются кубическими кусками льду, которые после поливаются водою и, смерзшись, представляют совершенно гладкую поверхность, подобную зеркалу. Простой народ катается с них на лубках, ледянках и на санях, а кто не умеет управлять оными, тот садится в них с катальщиком, который наблюдает, чтобы сани держались в прямой линии. Нельзя ни с чем сравнить удовольствия, когда видишь себя перелетающим в одно мгновение ока 40 или 50 саженей, — это кажется очарованием! Ввечеру горы освещаются фонарями; отражение сей массы разноцветных огней в снегу, мешаясь с тенями, представляет необыкновенное зрелище не только для иностранца, но для самого русского: это совершенная фантасмагория!» Такие же горы устраивались и во дворах «богатых бар», где «дамы в собольих шубках неслись с горной зеркальной поверхности и составляли кадрили и экосезы с кавалерами».
Д.Ф. Фикельмон, жена австрийского посла, наблюдала, как на Елагином острове катались с гор представители высшего общества, в том числе и император Николай I с цесаревичем. Ей, с детства жившей в Италии, казались странными эти «удовольствия Севера, где люди испытывают потребность настоящих или искусственно создаваемых эмоций, чтобы согреть в своих жилах кровь…». «…дикое царское развлечение, — писала она, — все весело наблюдают как катающиеся, с опасностью для жизни, падают при спуске с ледяных горок». Мария Каменская вспоминала о бале во дворце Юсуповых: «Хозяйка дома, красавица Зинаида Юсупова совсем не танцевала на своем бале, поскольку, катаясь с кем-то с ледяной горы, сильно зашибла себе ногу. На бале у нее был костыль, сплошь усыпанный бриллиантами».
Через неделю после Рождества встречали Новый год — праздник довольно новый и светский, заключающий в себе западно-европейские традиции. Наступление Нового года отмечали балами и маскарадами, как публичными, так и домашними. О том, как встретили Новый год в доме вице-президента Академии художеств графа Ф.П. Толстого, писала его дочь М. Каменская: «Канун нового 1835 года встретили у нас чем-то вроде маскарада. Очень умно и мило был наряжен «старым 1834 годом» скульптор Рамазанов. Он изобразил из себя древнего седого старца в рубашке, обвешенного с головы до ног старыми объявлениями и газетами за прошлый год, и печально с старенькой поломанной дубинкой в руке бродил по нашей зале в ожидании Нового года. Как только зашипели часы, чтобы начать бить полночь, в залу влетел «новый 1835 год», Нестор Васильевич Кукольник, с большим букетом свежих роз в петлице фрака. Влетел и прямо кинулся весело обдирать со старого 1834 года все отжившие свое время объявления и новости, а самого беззащитного старца схватил поперек туловища и без церемонии выкинул за дверь залы. Все это безжалостное торжество нового над старым свершилось по-театральному — в одно мгновение ока, часы били еще первые свои удары на новый год, когда о старом годе не было уже и помину. А новый год со свежими розами, стоя один в торжественной позе посреди залы, проворно вынимал из своих новых карманов и кидал в публику новые, своей стряпни, четверостишия с пожеланиями и пророчествами на новый 1835 год».
А. С. Пушкин с женой обычно встречали Новый год в кругу друзей: 1832 год — в доме Карамзиных, где среди гостей были П.А. Вяземский и В.А. Жуковский. Следующий, 1833 г. — у Н.К. Загряжской, двоюродной бабки жены, о чем Пушкин записал в Дневнике: «Встретил Новый год у Нат. Кир. Загряжской. Разговор со Сперанским о Пугачеве, о Собрании законов, о первом времени царствования Александра, о Ермолове…». 1834 и 1835 гг. Пушкин и Наталья Николаевна встречали у В.Ф. Одоевского, где, по словам И.И. Панаева, «всегда весело проводили канун Нового года». Друзья Одоевского любили шутки, игры, музыку. В 1820-х гг. молодой поэт Дмитрий Веневитинов стихами поздравил с Новым годом своих «петропольских» друзей. Возможно, что в новогодние дни В.Ф. Одоевский читал его поэтическое послание:
Друзья! Настал и новый год!
Забудьте старые печали,
И скорби дни, и дни забот,
И все, чем радость убивали...
Друзья! Встречайте новый год
В кругу родных, среди свободы:
Пусть он для вас, друзья, течет,
Как детства счастливые годы.
По-прежнему в год новый сей
Любите муз и песен сладость,
Любите шутки, игры, радость
И старых, искренних друзей.
Автор текста — Надежда Сергеевна Казак, специалист по методической работе.