Он вспоминал последние дни. В них перемешались все: краткосрочные командирские курсы, отправка в Гомель, Варя на вокзале, свист пикирующих юнкерсов и первый в жизни бой. Бой, где они выбили немцев к самой границе. Командир скупо похвалил:
-
А молодцы, робяты! Большие вы молодцы.
Потом что-то сломалось. Вместо победоносного наступления на Польшу нужно разворачиваться. Оказалось нет больше дивизии. И армии нет. Есть разрозненные группы обозленных и потерянных, оборванцев, пробивающихся на восток. Таких же потерянных пленных, идущих на запад. Колонны не очень живой силы на фоне брошенной техники и беспощадного огня. В одном из боев не стало их командира полка. Он единственный знал, что происходит. Благодаря ему, ещё вчера они добывали топливо, обходили, пробивались и шли на соединение со своими. Вчера до своих было предположительно 230 км.
Сегодня Илья даже не пытался уточнять. Мысли путались и рвались друг об друга. Болела левая рука и весь левый бок. Боль осталась от последней контузии вместе с протяжным звоном в черепе. Вечером он приказал экипажу готовиться к прорыву и на смерть, а сегодня...
***
В комнате было шумно тесно и дымно. Стучали железом ложки. Нервно звенело им в такт стекло стаканов. Громкие тосты, приглушённые новости, тягучие песни. Смех. Он рождался внезапно где-то, выплескивался, растеклся вместе с едким папиросным дымом. Замирал истонченный и хрупкий, как первый лёд и вдруг снова набирал силу. Взлетал и таял где-то под потолком, чтобы снова родится через мгновение.
Смеялись все. Им нужна радость. Сейчас. Потом гудок паравоза ворвется сюда и все замрет, затихнет. Застынут масками лица. И ничто: ни капустный листок в усах, ни раскрасневшееся пятнами физиономии, ни сбившийся воротничок. Ничто не вызовет не только смеха, но даже улыбки.
Они застынут, как в "Море волнуется раз", вдруг хлынут в узкие двери. Толкая и поддерживая друг друга. Суетливо. Молча. В такой пронзительной тишине, что даже шорох танцующих снежных хлопьев окажется грохотом. Но это потом. Потом.
Варя пела, смеялась, ела. Варя нехитрыми этими действиями хотела заглушить, задавить то неясное, неспокойное, горячее. Оно билось все сильнее, требовательнее. У Вари раскраснелись щеки, чуть дрожали пальцы и глаза слезились, должно от дыма.
- Хозяйка! А нешто у нас пить нема чаго?
- Ой! - она бросила ложку, взвилась из-за стола. - Сейчас, сейчас.
Махнула радостно через длинную лавку, взметнулись юбки.
- Илья, - чуть смутилась, давя улыбку, ползущую по всему телу и расцветающую на губах. - Илья, поможешь?
Он неловко подскочил, загрохотал лавкой. Звякнули осуждающе стаканы. Но двое уже встретились глазами. Засверкало. Заискрилось. Варя схватила его за руку, увлекла из комнаты. Быстрее, быстрее, быстрее. Вверх по лестнице к самому чердаку. Там никого нет. Там сумрачно и пахнет полынью.
Они поднимались держась за руки. Кружилась, как дети, обгоняя друг друга. Молчали. Только глаза говорили о чем-то, о том огне, который рождался в ступнях и сносил голову вернее хмеля.
Варя замерла, прижалась всем телом. Отпрянула, вдруг испугавшись своей дерзости. Илья мягко обнял, вернул. Она дрожала, дыхание сбилось, губы совсем пересохли. Задор вдруг сменился чем-то другим. Тяжёлым. Глубоким. Сильным. Она обмякла, чуть прикрыла глаза.
- Тууууууууу, - разорвал мир на две части гудок.
***
Они всё ещё сидят в танке и думают, что он знает как, сможет вытащить их из затянутой петли. Он не смог сказать им о том, что на единственном участке прорыва стоит дивизия крупнокалиберной артиллерии немцев и 30 танков. Он вышел в ночь, что бы отлить. Немой укор в глазах механика не оставил им и ему шансов поступить иначе.
Он шёл с гадким чувством роковой ошибки направления. Неимоверно долго тянулись эти 20 минут к картофельному полю у реки. Он думал о том, что если на границе жидкого леса увидит немцев, то обязательно вернëтся.