Глава восьмая
Левий Матфей. У акведука
Тень его шпаги…
В городе было душно и многолюдно. Лучи солнца пропекли все камни в стенах домов так, что в жилище было невозможно находиться днём.
Левий Матфей уходил от города всё дальше, решив остаток дня провести в спасительной тени деревьев за городом. Он вышел через Яффские ворота, потому что тут было больше влаги в воздухе, так как недалеко был исход акведука, построенного пару веков назад от Соломоновых прудов Вифлеема.
Тень его шпаги…
В чём же тут истина? Где тайный смысл?
Свет даёт тень, а тень есть суть предмета, который он освещает. Нет предмета, нет и тени. Тогда нет и света. Да, Дьявол владыка теней. И каждое ведомство должно заниматься своим делом. Вот где ключ к разгадке, - кто-то должен заниматься нечистотами этого мира. Тогда и нет никакой борьбы между Богом и Дьяволом, ведь они две стороны одной монеты, единое целое. И не сам ли человек виновен в том, что существует несправедливость и греховность и нечистота человеческой сущности.
Когда Матфей подошёл к холму, солнце находилось уже в зените. В этом месте акведук уходил под землю, вернее в сам холм. Некогда строители не стали делать четырёх километровый обводный путь для него, а прорубили тоннель для воды внутри холма. В точке выхода вода была немного прохладнее, чем в других местах. Он обмыл руки и лицо, достал из подвесной сумки уже пустой бурдюк, наполнил его водой и двинулся вверх по склону, подыскивая наверху раскидистое дерево для привала.
Нет, не Дьявол погубил Учителя, а человек!
Матфей остановился около первой же шиты, стоявшей в отдалении от других деревьев, недалеко по склону холма. Акация давала широкий круг тени. Он обошёл дерево вокруг, прикоснулся к нему руками и уселся около раздвоенного ствола на песок.
Песок был тёплый, но не горячий, кое-где сквозь него пробивалась редкая растительность. Матфей достал из сумы свёрнутую лепёшку ашишим, и жадно принялся её есть. С собой у него была ещё одна лепёшка и
несколько фиников.
Съев её, он достал из сумки бурдюк, сделал несколько глотков и положил его рядом с собой в тень ствола дерева. Снова запустил руку в сумку и на этот раз вынул оттуда кусок пергамента, который был спрятан в отдельный карман. Осторожно разгладил его на коленках и стал внимательно перечитывать написанное.
Солнце уже перешло полдень, но это был отрезок времени, когда воздух прогревался до максимума, и в тени было лишь относительно прохладно.
То, что было написано им на пергаменте, никак не соотносилось с тем, о чём он размышлял. Левий Матфей понимал, что не имело никакого смысла писать о сомнениях, которые он испытывал и которые старался разрешить для себя. Он знал, что время не потерпит даже малейшего сомнения. И в этом была простота того, что было написано, и, сложность того, о чём он пытался размышлять.
Закончив чтение, он бросил взгляд на раздвоенный ствол шиты.
Вера и Знание. Два пути, которыми можно идти в поисках истины. И имеющий знание, и только тот, может проповедовать веру. Так же как и вера подразумевает, что знание исходит из неё самой. Но только Бог, как Абсолют обладает знанием, которое и является абсолютной истиной.
Как бы я не пытался докопаться до истины, мне это не подвластно, и я могу лишь сомневаться и размышлять, думать над природой и сутью разных вещей в трансформации их моим Учителем. И я не имею права на ошибку. Как же мне быть? И что есть Царство Истины? Когда Вера станет Знанием или когда Знание приблизиться к Вере?
Мысли путались, глаза непроизвольно закрывались, то ли от жары, то ли после принятой пищи. Он поудобнее прислонился к стволу дерева, решив вздремнуть. Постепенно мысли из яви превратились в видения.
Мысли поплыли и их было не удержать, и Матфей задремал под их сумбурный и неуправляемый ход. В этой полудрёме, ему не давали покоя: тот злополучный, украденный нож, который он давно уже вернул хозяину лавки, и шпага Воланда. Ему виделись тени, гуляющие по песку, и их было много больше, чем от этих двух предметов. Тени его шпаги… и пергамент, неестественно выросший размером с ковёр, распластался рядом с ними на песке под палящими лучами солнца…
В какой-то миг всё исчезло, и теперь сквозь закрытые веки, Матфей почувствовал нестерпимо яркий свет, «ударивший» его в лицо, так, что захотелось закрыть глаза снова. Но глаза были закрыты. Он высвободил левую руку, сжимавшую край сумы, прикрыл ею лицо, и осторожно приоткрыл глаза. Между пальцами промелькнула синева небосвода и часть холма. Матфей убрал руку. День склонялся к вечеру. Солнце было ещё высоко, но тень от кроны шиты уже удлинилась, и край её подползал к ногам Матфея.
- Прости, что я разбудил тебя, мой ученик, - услышал он знакомый и такой ожидаемый голос.
- Учитель?!
Он поднялся, стал отряхиваться от песка, вглядываясь в светящийся силуэт Иешуа, появившийся рядом, со стороны солнца.
- Я пришёл помочь тебе и поддержать.
Иешуа слегка улыбался с лёгким прищуром,
- Да, Учитель, мне не хватает тебя… твоего слова. Я один...
Матфей суетливо теребил руками край сумы.
- Ты не один, мой друг. Как можно быть одному? Человек, конечно, так устроен, что только с собой проживает всю жизнь, которая ему дана… но есть и другие, которые приходят и уходят, давая пищу не мирскую, но духовную.
- Мне было хорошо быть твоим спутником. А сейчас я со своими мыслями наедине...
- Мысли это всегда хорошо. Очень хорошо. Но я вижу твои сомнения и разочарования. Пойми, мой ученик, ведь нельзя познать всё сразу. К истине лежит долгий и мучительный путь. Готов ли ты идти по нему, или отчаявшись, рвать на себе волосы в приступах безысходности?
Матфей поспешил сказать:
- Я готов, Учитель! Смысл моей никчёмной жизни в этом, и только это придаёт ей смысл. Но мне тошно в этом городе среди серых людишек, не верящих ни во что, кроме денег, выгоды, власти…
Иешуа покачал головой.
- Ты не понимаешь ничего, мой ученик. Не надо называть людей серыми. Без них не было бы города. Как и не было бы, если бы его целиком заселили верующими. А без иерархии сам мир станет серым и безмолвным. И без денег будет не на что строить храм истины, и не на что покупать свечи. Ибо, тот, кто делает свечи, возможно, захочет прочитать, то, что будет написано при их свете. Дело не в деньгах и власти. Дело в том, что несёт за собой сам человек. Ведь каждому даны глаза, чтобы увидеть, у каждого есть уши, чтобы услышать, и у каждого есть слово, чтобы сказать. И нельзя перемещать необдуманно строчки из одного написанного в другое, ибо будет потерян смысл и первого и второго. Сейчас книга такая, и из неё нельзя безболезненно убрать что-то или кого-то. Придёт время и будет написана новая книга, в которой уже не будет многого из того, что есть сейчас, но будет то, чего сейчас нет.
Иешуа замолчал, и улыбаясь смотрел на Матфея. Тот в свою очередь, то смотрел на Учителя, то виновато отводил глаза. Чувствуя, что услышал сейчас что-то важное для себя, но то, что не в состоянии осмыслить в данный момент.
- А ты не торопись, - услышав его мысли, сказал Иешуа.
Его силуэт расплылся в воздухе и исчез.
Матфей сел на песок, и какое-то время был задумчив и неподвижен. Потом, он будто очнувшись от сна, сосредоточенно, стараясь ничего не пропустить, стал мысленно повторять всё сказанное Учителем, пока оно было свежо в голове. И так продолжалось до тех пор, пока он не запомнил каждое слово наизусть.
Причудливо искажённый диск Солнца подходил к линии горизонта. Матфей достал остатки еды, перекусил, отпил из бурдюка воды. Посидел немного после этого, наблюдая, как за горизонтом пропадает светило. Потом встал и отправился в обратный путь. Там его ждала свеча.
конец восьмой главы