Новый день Артура начался точно так же, как и тысячи других, безвозвратно канувших в прошлое… Утренний туалет, завтрак, дочь… В этот раз губы явственно почувствовали её горячий лоб. Неужели заболела? Он померил ей температуру. 38.7 по Цельсию. Высокая. Уже есть сухой кашель. И заложен нос. Потом попросил её высунуть язык и заглянул в горлышко — гиперемия. Послушал лёгкие спереди и со стороны спины и осведомился, что дочь ела. Он стал, на всякий случай, пальпировать ей животик, убедившись при этом, что, к счастью, на теле дочурки нет пятен и сыпи. Всё, что он сейчас делал, было привычным для него, ведь с самого её рождения он внимательно наблюдал, как она растёт и прибавляет в весе, правильно ли идёт вскармливание и закаливание, сделаны ли вовремя все необходимые прививки…
Будучи не в состоянии остаться с дочерью, поскольку работа ждала его, он робко постучал в соседнюю комнату, откуда, как всегда, доносилось мирное похрапывание:
— Доброе утро, тётушка Агата… Прости… у Мэрилин жар…
Мгновенно вскочив, в своей, украшенной золотыми дракончиками, розовой шёлковой пижаме на худом теле и кружевном ночном чепце на коротко остриженной голове, та бросилась в спальню к малышке. Оказалось, накануне вечером, в ветреную погоду, они много гуляли и Мэрилин, скорее всего, надышалась холодного воздуха… Вздохнув, он дал тётушке необходимые указания по уходу за ребёнком и стал собираться на работу…
…Ещё один день в больнице, наполненный страданиями больных, их отчаянной битвой за жизнь, и убитых горем родственников, оказавшихся, волею судеб, над пропастью безысходности.
Кевин, освещённый ровным, мягким потоком света, идущим от потолка с трещинкой, сдвинув брови и отрешённо уйдя мыслями внутрь себя, даже не отреагировал на вошедшего в палату Артура. Его отчужденный от всего мира взгляд был устремлен ввысь, и он беззвучно шевелил сухими губами, словно пытаясь проникнуть в прошлое и вновь вспомнить былые дни безмятежности и жизненные победы. Его душа была погружена во мрак, а боль её была так безгранична, что казалось, не было ей конца.
— Доброе утро, мистер О’Брайен. Как вы себя чувствуете сегодня? — спросил Артур и стал сосредоточенно изучать показания мониторов. Этим утром они оказались тревожнее, чем вчера.
— Здравствуйте, доктор, — ответил тот. — Говорят, с врачом необходимо быть откровенным. Так знайте, что сегодня мне ещё хуже, чем накануне…
— Вчера вас навестил психотерапевт. Вы удовлетворены беседой с ним? — осведомился Артур.
— Что вы, доктора, можете мне предложить? — бросил Кевин слабым голосом. — Цепляться за жизнь до конца? А когда наступит этот конец? Я бы ещё, пожалуй, пожил… Но не так… Мне не нужна такая жизнь. Знаете, я бы подал прошение о смерти… Но ведь его никто не удовлетворит в нашей стране!
Артур сразу понял, что встреча пациента с психотерапевтом не принесла ровным счетом никаких результатов.
— Говорят, есть такой закон в Швейцарии… он это разрешает… Но как туда попасть?
— О чём вы говорите, мистер О’Брайен? — Артур сделал вид, что не понимает пациента. Даже несмотря на то, что подобная беседа уже имела место вчера.
— Я говорю об умерщвлении из милосердия. Ну будьте же гуманны. Представьте, например, что я ваш домашний питомец, к слову — собака, любимая всеми и давно ставшая членом семьи. И она внезапно тяжело заболевает. Что вы будете делать? Молча смотреть на её страдания, если шансов на выздоровление нет? Или избавите её от страданий? Конечно же, избавите. Я вас прошу как отец. Помогите мне! Об этом никто не узнает и вас никто не осудит. Ибо акт человеколюбия благороден и возвышен. Мне лишь нужно спокойно и гарантированно покинуть этот мир. И только. Обратного пути уже нет. Я не стану «овощем» и не буду пускать слюни. Я хочу, чтобы вы уважали мое решение… Пожалуйста!
Артур видел как сильно тот ощущает свою обречённость. Она была во всём, и в мыслях, и в словах, и во взгляде. На мгновение он попытался представить, как в подобной западне воля заживо похороненного человека борется со страшной реальностью.
— Моя задача — облегчить ваши страдания, не больше, коли я не могу излечить вас. Кто я такой, мистер О’Брайен, чтобы лишать кого-то жизни? Кто дал мне это право?
— Вы говорите о праве? А вы подумали о моем праве на человеческое достоинство? — зашептал он в унынии, точно так же, как в отчаянии утопающий хватает на воде соломинку. — Не верьте тому, кто говорит, что жизнь — это какой-то высший дар и человек не вправе распоряжаться тем, что ему якобы не принадлежит…
— Но это бесчеловечно! Это чистое убийство! Меня не этому учили в университете. Врач, по определению, не может желать смерти больному. Мы должны любить наших пациентов, сострадать, сопереживать их состояние вместе с ними…
— А миллионы абортов, которые врачи совершают. Это ли не убийство? Ведь у тех женщин могли родиться здоровые дети!
— Я не делаю абортов, мистер О’Брайен…
— Не говорите, что хотите убедить меня жить дальше! Что жизнь того стоит! Конечно, стоит, когда в ней есть радость и здоровье! Без этого жизнь не имеет смысла. Дни идут за днями, сменяясь бессонными ночами, а она — смерть — всё не приходит. Неужели она не знает о моем существовании? …Доктор, послушайте, я подпишу любые бумаги, если нужно. Вас никто не будет обвинять. Наоборот, вы станете героем, добрым самаритянином.
— Но меня накажут по всей строгости закона. За нарушение профессиональной медицинской этики. За умышленное убийство, в конце-концов. — Артур пытался сейчас найти действенные аргументы, но, увы, они отказывались появляться у него в голове.
— Если прерывать жизнь неприемлемо с точки зрения этики, то насколько морально продлевать страдания? — воскликнул Кевин. — Вас останавливает страх? Чокнутый старик. Вы, наверное, так думаете обо мне? Может быть… но этот чокнутый ирландец хочет получить равные права с обычными людьми, которые могут двигаться и могут наложить руки сами на себя, не прибегая к посторонней помощи. А парализованный онкологический больной этой возможности лишен… Эх, куда подевалась моя сила?! Если бы я мог передвигаться, я бы давно свёл счеты с этой никчемной жизнью…
В палате нависла тягостная тишина, разделявшая двух людей — сострадательного доктора, который ничем не мог помочь страждущему кроме как облегчить его удручающее состояние и человека напротив, одинокого и утомленного нещадной болезнью.
— Вы ведь католик, Артур? — вдруг спросил Кевин.
— Да, именно так, — ответит тот, удивившись, что этот, сохранявший непостижимым образом истинное мужество ирландец, всё ещё находит в себе силы говорить на другие темы кроме как о собственном уходе из жизни…
— Тогда, должно быть, вы слышали речь Его Высокопреосвященства архиепископа Вилльяма Аддерли в Соборе Сент-Чэда? Вы ведь прихожанин той Церкви?
— Да, я посещаю Сент-Чэд… Вы говорите об архиепископе Бирмингема?
— О нём самом… — глаза Кевина посмотрели на Артура.
— О чём там говорилось, в его речи? — полюбопытствовал Артур.
— Это было в 2009 году. Аддерли тогда координировал организацию Дня в Защиту Жизни в Великобритании и озвучил новую позицию Католической Церкви по отношению к самоубийцам…
— Вы помните о том, что слышали много лет назад, мистер О’Брайен?
— Помню как сегодня… Я был на той проповеди… Его Высокопреосвященство сказал, что «самоубийство — это грех, однако чтобы вполне осознавать, что такой поступок является грехом, человек должен быть психически здоровым. Когда человек совершает самоубийство, он, как правило, находится в таком смятении и отчаянии, что теряет контроль над собой — его сознание затуманено. Бог же не осуждает того, кто не ведает, что творит. Его милосердие бесконечно».
Оцепенев, Артур молчал, слушая гулкие удары собственного сердца. Губы его сжались. Но и за этой абсолютной тишиной было понятно, что творится в его голове, какие непримиримые противоречия раздирают его…
— Он так горячо, с такой искренней убеждённостью упрашивает о смерти, словно речь идёт о милосердном поступке, — размышлял он. — Этот мужественный человек, истинный потомок кельтов, с отчаянием подбитого зверя, взывает о помощи. Если бы он мог двигаться, его измученное тело сейчас корчилось бы от боли…
А Кевин вновь тяжело вздохнул:
— Доктор Смит… Каждому в жизни дается шанс самому принимать решения. Так не лишайте же меня этого шанса. Я больше не могу так. Существовать в таком жалком, тухлом состоянии — это так унизительно… Не приведи Господь познать вам, что это такое, когда хочешь уйти. Всей душой. Всем сердцем. И не можешь. Когда я впервые увидел вас, я понял, что Бог есть. И он — в вас! Услышьте меня! В ваших силах помочь мне уйти туда, откуда не возвращаются… Только не жалейте меня. Это противно!
Это был страшный вопль безысходного отчаяния человека, который, наряду с физическими страданиями, испытывал поругание собственной чести и сердился на свою беспомощность и бессилие.
— Артур, я молю о смерти не потому, что не люблю жизнь, но потому, что смерть моя неотвратима, а неизбежное следует принимать с распростёртыми объятиями, смело глядя ей в лицо… — в его шёпоте слышались предсмертная тоска и непреодолимая жажда смерти, которую какое-то неведомое, злое провидение отдаляло от него нарочно, дабы продлить эти страдания. Артур видел, что старик был почти при смерти и мучительно, не по-человечески, безмерно страдал…
— Прошу вас, Артур, положите рядом со мной эту фотографию, что стоит у окна. Пусть она сопровождает меня в бесконечности. — И, если можно, приподнимите жалюзи. Хочу увидеть солнце и весенний вечер. Сегодня, я чувствую, будет лунная ночь…
Доктор подошел к окну. Он поднял жалюзи, сквозь планки которых пробивались лучи утреннего солнца, и бережно взял в руки рамку. На этой фотографии, на фоне бесконечных акров пейзажа, жила счастливая семья: крепко обнявшиеся муж и жена, и две их маленькие, весело смеющиеся, замечательные дочери, с одной из которых — красавицей Эйрин — он уже был знаком. И она сразу ему понравилась, особенно её невероятно женственные, благородные манеры и чистый, проникновенный взгляд, точно такой же как у его жены Роуз.
То было, наверное, последним желанием несчастного человека, который растерял всё, что было даровано ему Господом. Всё, кроме мудрости, человечности и огромного мужества.
— Я сделаю так, как будет лучше для вас, мистер О’Брайен.
— Пообещайте, Артур, что поможете мне уйти, какой бы тяжёлой для вас ни была эта сделка с вашими строгими моральными принципами… — сдавленным голосом, словно заклинание, прошептал больной и посмотрел на доктора в упор, с нетерпением ожидая его ответа…
Артур стоял перед сложной нравственной дилеммой. Его внутренний голос твердил, что он стоит на краю пропасти. Что сделай он сейчас один неверный шаг и пути назад уже не будет… Жизнь его уже никогда не будет прежней… Но вслух он произнёс обратное:
— Обещаю…
…«ПОМОГИ МНЕ УЙТИ». Эти слова колоколом звонили в ушах Артура. Гулко и голосисто. Три простых слова, которые никто и никогда раньше не говорил ему… Всего лишь три слова — «ПОМОГИ МНЕ УЙТИ» — сначала заставили его оторопеть, а после — погрузиться в глубокие и мрачные раздумья. Ему не следовало давать обещания!.. Его принципы и убеждения оставались неизменными, но какой-то упрямый червячок тяжёлого сомнения всё-таки заполз в его сознание и беспокойно шевелился там на протяжение всего утра...
отрывок из книги Валериана Маркарова "Всему своё время"
* * * * * * *
Друзья, после прочтения не забудьте ПОДПИСАТЬСЯ на этот канал (кнопка "Subscribe") и читайте блоги первыми. Ставьте ЛАЙКИ на мои публикации, делитесь ими с друзьями в соцсетях – этим вы помогаете каналу развиваться. И тогда впереди вас будет ждать ещё много интересного.
Я приглашаю вас также ознакомиться с моим авторским сайтом - в нём всё моё творчество.
Всем спасибо!
Искренне ваш,
В.М.