Но Господь был слишком одинок в своём Величии и Благодушии. Он полюбил в Человеке ВСЁ: его внешнюю красоту и внутреннее уродство, его смех и его слёзы, его улыбки и гримасы, его протест и смирение, его хулу и его молитвы. Человек был у Бога Первенцем, а первый блин всегда комом...
Человечество намертво застряло в горле своего Создателя, мешало дышать и петь, причиняло жуткую боль и нестерпимую горечь, как раковая опухоль. Творец Всего Сущего мог легко стереть нас с лица Земли, больше не страдать, придумать более добрых существ себе в утешение, крыс и тараканов, например. Он сумел бы даже одарить их разумом, свободной волей и правом выбора, всем, что мы так и не оценили за тысячи лет своего падения в бездну пороков.
Фридрих Ницше услышал крик отчаяния Господа и написал: «Даже у Бога есть свой Ад, Это Любовь Его к людям...» Ну и так далее...
По мнению германского мажора и бездельника Фридриха Энгельса, труд превратил Обезьяну в Человека, но Истину Вы уже знаете... Казалось бы, оба Фридрихи, просвещённые немцы, жили в одну Эпоху, в одной среде, а по сути такие разные. Бог любит противоречия, вот только в споре вместо Истины неизбежно рождаются пытки и казни Великой Инквизиции, Крестовые походы, Джихад, ложь, Ложь, ЛОЖЬ, война, Война, ВОЙНА...
Наш Отец Небесный был слишком сильным и упрямым, чтобы сдаться на полпути, он пытался нам помочь. Но мы забросали Его Помощь камнями, прибили на кресте, извратили почти все Его Слова и Деяния. А Бог терпел и молился своим Богам...
Итак, братья наши меньшие, крысы и тараканы, смиренно ждали своего триумфа: приспосабливались к человеческим ядам и нечистотам, смеялись над радиацией и бубонной чумой, готовились простить кошкам и птицам их гордыню, презрение и жажду крови... Всё, что угодно, лишь Бы радовать нашего общего Бога, чтобы он больше никогда-никогда не плакал от боли и одиночества...
Бог подарил Людям Любовь, чтобы они больше не страдали и не терзали ближних, но Люди продолжали всё это делать с ещё большим размахом и пафосом, теперь уже во имя Любви. Человек, научившись лгать, придумывал изящные оправдания своих преступлений, газеты и ТВ преподносили любую подлость, как высший подвиг. Любовь стала козлом отпущения.
«Меня никто не любит!» - кричал маньяк в зале суда. Присяжные с прокурором оплакивали не жертв, а убийц и самих себя. Суд превращался в фарс, а в мягком приговоре звучали нотки одобрения...
Джек много лет набивал своё тело на спаррингах, а душу в постелях чужих жён. Джек не чувствовал боль ни душой, ни телом: так было нужно, чтобы выжить, не став самому палачом. Циничная презрительная улыбка в Сан-Франциско, да и во всём прогнившем мире, стала идеальной защитой от нападения Человека на Человека.
Нам пришлось платить за эту мнимую безопасность дружбой с внутренним врагом — Одиночеством. Наш верный сторожевой пёс в полночь превращался в голодного волка: грыз наши глотки и убегал обратно в тёмный лес. Мы онемели: не можем больше петь, молиться, разговаривать. Как ребёнок, которого никто не слышит, ломающий в истерике игрушки, мы сокрушаемся и крушим жизни, свои и чужие, потому что игрались с ними без правил...
Зато дантисты разбогатели: пустые белоснежные улыбки стали бестселлером, национальной идеей, пресловутой Американской мечтой, в которую уверовали все, кроме истинных американцев. Джек был одним из последних еретиков, могиканин своего рода, он не смотрел телевизор, потому что не верил его рекламным смайлам.