ВОЗРАСТ ХРИСТА-10

Иллюстрация из интернета.

(Окончание. Начало тут - 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9.)

Финита ля комедия. Комедия влюблённости, количество порой по­лярных эмоций трансформировалось в другое, высшее качество, которое я потом, для себя, осторожно назвала не любовью даже – молитвой согла­сия: «Я соглас­на на горе, потому что оно имеет край и конец, как море. Я согласна на страсть, только в ней бы нам вместе сго­реть, пропасть. Я со­гласна на боль, только пусть она бу­дет единой с тобой, родной. На раз­луки согласна – ведь они для любви безопасны – только жарче раздуют бес­помощно-робкий огонь! Не могу лишь принять пустоты и безмолвия тишины, повёрнутой вспять».

Очевидцы – Валя с Лёшей – утверждают, что из тем­ноты лоджии в яркий электрический свет комнаты мы не вошли, а шагнули, словно из другого измерения, – ослеп­шие, оглохшие, поглощённые лишь сами со­бой. С нами мож­но было делать что угодно: тормошить, ослеплять вспыш­ками фотокамеры на фоне стены цветов, передвигать точно не­одушевлённые предметы – настолько неподвласт­ной для внешних воз­действий была атмосфера совершав­шейся метаморфозы слияния двух внутренних «я» в еди­ное «мы». Костя изменился в ней мало: разве что стал ещё чуть более предупредителен, внимателен, заботлив, и не выпус­кал моей руки. А я, быть может, впервые в жиз­ни позволив себе снять все маски и рамки условностей, излучалась, искрилась, светилась счастьем. Оно стало пол­ным, потому что получило не достававший компонент – от­ветственность.Возможность выполнять жизненное кредо цвейговской формулы: «Видимо, стоит обременять себя тяжкой ношей, если другому от этого станет легче». Быть нужным тому, кто нужен тебе, – самая важ­ная в жизни и на Земле ответственность. И как ни старался Константин Григорьевич Бобков, не смог он уберечь меня от своего груза, своей боли, своего креста.

Тривиальное женское недоумение, почему не ответили на вопроси­тельно-робкий поцелуй его крупные, жёсткие губы, я загнала на самое дно сознания. По спасительно­му примеру зеленоглазого символа Аме­рики – Скарлетт О'Хара, сравнение с которой раньше оскорбляло, а те­перь всё чаще радует меня. «Я подумаю об этом потом, завтра!» Да и было это недоумение нулём, ничем, по срав­нению с туго натянувшейся незримой нитью, превратив­шей разовые проблески интуиции в постоян­ный канал связи с другой душой. По сравнению с радостью оттого, что человек, строгий и замкнутый, словно мрачная ассо­циация с его инициа­лами – К.Г.Б., наконец позволил своим внутренним, звеневшим от на­пряжения пружинам слегка расслабиться, и даже захмелел за столом не­ожи­данно быстро.

Точно Цербер, я охраняла видимость покоя.

– Костя, чей тортик вкуснее: мой или мамин?

– Этот – хороший, – невозмутимо кивал он на содер­жимое своей та­релки.

– Я сама знаю, что этот – хороший, просто замечатель­ный! Я спра­шиваю: чей вкуснее?

– Я же сказал: этот – хороший! А если конкретно, то тебе у мамы ещё поучиться бы надо, – опускал он улы­бавшиеся глаза.

– Вот вредный! – Весёлое возмущение плавно переливалось в пове­лительные капризы: – Хочу банан!

– Где я тебе его возьму? – на секунду терялся он, не проследив за властным указующим перстом, послушно доставлял в моё распоряжение блюдо с огромной гроздью любимого лакомства обезьян, чистил выбран­ный самый-самый плод, возмущённо отмахивался от настойчивого уго­щения: «Ешь сама, не люблю я их!», коротко, искоса поглядывал, как ап­петитно поглощаю я распространённейший фаллический символ, и я едва не давилась от взгляда, потому что с каждым кусочком старалась прогло­тить совсем уж вольно провоцирующую информацию о том, что бана­ново-шоколадная диета вообще-то – лучшая для физиологического воз­буждения женщины.

Славик, единый в трёх лицах тамада, сосед и муж моей крёстной, потянулся к гитаре (вот где она, оказывается, «лабала»!), и за коронный номер я готова была его рас­целовать:

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя приводил...

Герой песни почти растаял. На диване давно уже не было тесно, но нам даже в головы не приходило хоть слегка, для приличия, друг от друга отодвинуться. Или не шептаться: «Кость, пусти под мышку!» «Ныряй!» – у всех на глазах.

Рыбачка Маня как-то в море,

Направив к берегу баркас...

– Простите, неувязочка вышла! Соня. Рыбачка всё-таки – Соня! – с удовольствием подыгрывал он лукавым усмеш­кам.

Фонтан черёмухой покрылся.

Бульвар Французский весь в цвету.

Наш Костя, кажется, влюбился...

– Я?! Да что вы! Этого не может быть. – И мимолётная улыбка пред­назначалась уже мне.

Доморощенный тамада иллюзию покоя и разрушил. Второй его ко­рон­ный номер – «Штрафные батальоны» – ударил по сердцу, но нервам, под дых, так, что чуть не вскрикнула: «Не на­до это сейчас! Нет!». Но пришлось подавить боль: видимо, Высоцкий был нужен, и именно это, потому что слушали его яростно, азартно, жадно, а хлопали самодеятель­ному, с пятого на десятое, исполнителю – благодарно. Какая-то глыба подсознательной тревоги снова навалилась на плечи, и я едва перевела дух. Только призналась неожидан­но для себя самой:

– Кость, знаешь, я ведь книжку об Афгане заканчиваю...

– Книгу о том, чего не знаешь? – Хмель слетел, буд­то его и не было.

– Я знаю тебя. И других. Этого достаточно, Афган – это люди, кото­рые из него вернулись. Я не права?

– Права, наверное... – Пальцы наших рук снова само­вольно сомкну­лись в крепкий замок, пока свободной ру­кой, заметив нечаянную грима­ску боли от неловкого дви­жения, я осторожно разминала занемевшую мужскую шею.

– Так нормально?

– Да, хорошо. Спасибо. – На часы он глянул мельком, необидно, но и этот взгляд я почувствовала как бы заранее, знала, что он вот-вот будет. Сказка одиночества для Золушки и принца заканчивалась, голос волшеб­ника был неумолим: «Ваше время истекло! Кончайте разговор!».

– Мне осталось спать четыре часа...

– Почему так мало?

– Утром, в четыре, ехать надо будет.

– Отпустить? Пойдёшь уже?

– Посижу ещё немножко, – словно в споре с чем-то, он грустно по­качал головой.

– Ты – лапочка, – предприняла я массированную атаку на грусть, по­старалась показать, что плакать мне не хочется, но лихорадочно ловила нечто ускользающее и важное. – Ой, Костик, я же тебе сюрприз пригото­вила!

Подёрганная то ли за рукав, то ли за юбку Валя послушно принесла «сюрприз» – крохотную мордочку кота в шляпе. Киндерсюрпризовскую шоколадную оболочку от детской забавы я съела недели через две после знаком­ства с Константином Григорьевичем Бобковым. А игрушку по­чему-то сохранила.

– Держи! Правда, он на тебя похож? – Шляпа у кота опускалась и поднималась, синхронно с ней двигались и глаза.

– Как похож? Так? – Шляпа в приветствии взлетела, и кот стал зер­кальным отображением своего нового вла­дельца в секунды «Шаланд» – пьяным и весёлым. – Или так? – Кот покорно изображал хозяина после «Батальонов». А потом скрылся в сжатом кулаке, который я тихо на­крыла ладонью.

– Возьми его. Пусть будет талисманом. – Кошачью мор­дочку тща­тельно спрятали поглубже в карман. – Пока вы вместе, с тобой не слу­чится ничего плохого.

– Ты думаешь? – он поднял глаза совсем по-детски: серьёзно и до­верчиво.

– Я не думаю – я знаю.

Туман сказочной отгороженности от реальности ми­лосердно дер­жался до конца, поэтому я не запомнила подробностей прощания. Мы провожали Валю с Лёшей, ма­шинально держась за руки... Потом моего Главного редак­тора... Потом Костя почему-то виновато улыбнулся всем, и я снова повисла на его шее – но обречённее, и утону­ла в объятии. Все дружно стали смотреть по сторонам, а не на нас, и Женино шипение на неповоротливую Ольгу тишина озвучила точно микрофон.

– Какой же ты кот? Ты медведь настоящий... – Меня тишина щадила.

– Угу.

– Позвонишь? Когда приедешь...

– Конечно. Когда приеду. – Последними разомкнулись руки. При расставании принято прощаться, надежду остав­ляя впереди...

«Моменты... разлуки суть для многих самые великие моменты в жизни».

«Моменты свидания и разлуки...»

Сибаритка, лежебока, «сова», в первую ночь тридцать четвёртого года жизни я легла спать в два часа ночи – проснулась в четыре. И недо­умённо вглядывалась в тем­ноту сухими, растерянными глазами, прислу­шивалась к себе и к чему-то грядущему, пыталась определить: будет оно необходимой жизненной последней победой моей или очередным пора­жением. Но точно знала лишь одно: сны, мысли, поступки, желания мои отныне навсегда утратили безмятежность ответственности перед миром только за себя. И превратились в ежесекундное заклятие духов зла: «Веч­ный воздух ночей говорит о тебе. Будь спокоен, как ночь. Будь покорен судьбе. В совершенном сог­ласье с полётом камней, с золотым погасанием дней. Будь спокоен в своей мольбе».

На следующий день все подруги и гости поспешили засвидетельст­вовать своё почтение: «Какой симпатичный мальчик!», «Жестковатый, за­крытый, но, кажется, очень доб­рый», «Эгоцентрист, который не станет делать того, чего ему делать не хочется», «“Человек в футляре“ на совре­менный лад», «Как подсолнух: тянется к тебе, словно к солнышку!».

Тщательно перемываемая гора тарелок в маминых ру­ках издавала довольный мелодичный звон, но сама маму­ля от добродушного, однако всё же сарказма не удер­жалась:

– Ну, что, прилипала? Все видели, как ты буквально на шею Кос­тику вешалась.

– Да ладно! Симпатичная ведь шея, правда? И вообще, один немец­кий философ ещё в прошлом веке сказал: «Пусть вашей целью будет все­гда любить больше, чем любят вас: не будьте в любви вторым», так что...

Меня, как никогда раньше, мнение окружающих интере­совало меньше всего. Поглотила мысль о том, как устало­го, издёрганного, зажа­того футляром жизненных проблем человека заключить в защитный фут­ляр любви. Сомнений, нужно ли это делать, уже почему-то не возникало. Непроизнесённые слова и несовершённые поступки моего дня рождения уничтожили сомнения, можно и нужно было всё, что я считала нужным делать. Последнее подтверж­дение этому спорному факту поступило су­тки спустя, когда, предварительно мысленно поворчав для порядка на не­которых чересчур независимых, которых нежелание перед кем-либо от­читываться приводит к нарушению границ вежливой порядочности, я на­брала ставший уже почти родным номер телефона.

– Это ты?! – Хлынувшая навстречу радость закружила меня, словно воронка водоворота.

– А кто же ещё? У тебя всё нормально? Хорошо съез­дили?

– Да, спасибо. О, чёрт, я ведь должен был позвонить! Опять замо­тался, но хотел же!..

– Хотел, как лучше, а получилось – как всегда? Ох, Костик, быть тебе российским премьером! – Он фыркнул, весело и согласно, и поспешил пе­ребить:

– А ты? Как ты там?

– Похмельного синдрома не было, не волнуйся. Переживала только. В четыре утра подорвалась – и сна ни в одном глазу...

– Напрасно. Правда – всё хорошо...

– Я рада. Просто, понимаешь, мысли всякие в голову лезли, страхи...

– Дурные мысли надо гнать. И страхи тоже.

– Ты думаешь? Но я совсем запуталась, Костик! Сразу откуда-то столько вопросов...

– Разве остались ещё какие-то вопросы? Я думал – всё идеально ясно.

– Куча, масса, море вопросов! – упорно сопротивля­лась я ласково-на­смешливой уверенности. – И знаешь, какой первый и основной?..

– Ну?

– Когда я тебя увижу?

– Я сразу же позвоню.

– Свежо предание, да верится с трудом. Ладно, не сердись. – Я нежи­лась в атмосфере слова «да». – Покап­ризничать можно? И поплакаться...

– Пожалуйста.

– Представляешь, девчонки мне туалетную воду новенькую разбили, вытекла вся до капельки... Жалко. Франция всё-таки...

– Ты что, из-за такой ерунды – расстраиваться? Другую купим. Пусть это будет самой большой проблемой.

– ...А ещё завтра на летучку ехать надо и не на чем – наша машина сломалась.

– Вот тут – увы. Я без колёс. Будут колёса – будем ездить.

– Правда?

– Конечно.

– Кость... – Ошеломление было внезапным и ярким. – Ну откуда ты взялся? И почему так поздно? Я ведь тебя семь лет знала...

– Разве?

– Ну да! Ты же всегда был. На всех «афганских» меро­приятиях – был...

– Да.

– И куда я, раззява, смотрела?

– В другую сторону, наверное... – Он помолчал, и не­понятно было, то ли присловье это распространённое, то ли действительно знал, на ком пять лет из этих семи я забывала глаза. – Ладно, всё хорошо. Потом ещё пого­ворим, да? Сейчас, извини, мне должны позвонить.

Женщина – самое слепое существо на Земле. Пока не полюбит.

Окончательную точку в процессе недоверчивого му­чительно-сладкого прозрения сердца и души поставил мой любимый психоаналитик, атако­ванный вопросом, который «Скарлетт» оставила «на потом»: «Почему Константин Григорьевич отказался целоваться «по-настоящему»?».

– Ты считаешь, что в таком состоянии мужчина способен думать о поцелуях? – Пачка отпечатанных Валей фотографий перебиралась внима­тельно и медленно. – Посмотри, он полностью погружён в себя, он отсут­ствует мысленно. Мизер информации, который тебе удалось из него вы­трясти, – примерно тысячная надводная часть айсберга проблем. Скажи спасибо, что он вообще нашёл возможность прийти.

– Кнара Ивановна, так кто же он всё-таки мне? Друг, любимый...

– Уже чуть-чуть больше, чем друг, – мягко подчерк­нула она долго­жданность.

Прекрасной и немного грустной стала лёгкость бы­тия: «Ты... Теперь я знаю: ты на свете есть. И каждую минуту я тобой дышу, тобой живу – и во сне, и наяву...». Логика чувств переплелась в тугой узел с логикой со­бытий и опередила их в непоколебимой уверенности: «А знаешь, всё ещё будет! Южный ветер ещё подует, и весну ещё наколдует, и память пере­листает, и встретиться нас заставит, и меня ещё на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, всё ещё будет! В сто концов убегают рельсы, само­лёты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря... Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье – что оно? Та же птица: упус­тишь и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуй­ста... Знаешь, как от­празднуем встречу?!».

Осторожно, одним пальцем я гладила закономерный в своей слу­чайности подарок друзей из юношеской библиотеки – миниатюрного, пу­шистого, коренастого, дерзкого, бесхвостого, боевого, преисполненного чувства собственного достоинства игрушечного кота, которому для пол­ного сходства с Костей не хватало лишь очков на упрямом носу. И улы­балась: давай дождёмся пятого свидания – именно его, по статистике, по­рядочные женщины счи­тают наиболее подходящим для выяснения сексу­альных взаимоотношений. Перспектива любить такого вот кота, который ходит, где ему вздумается, и гуляет сам по се­бе, виделась не совсем розо­вой, удобной и лёгкой. Одна­ко, что есть любовь, если не сладкий, изну­ряющий труд созидания любви?

Как ни парадоксально это, но она не бывает нераз­делённой. Она всегда – улица с двусторонним движением, потому что нежные наши чув­ства так же материальны, как и мысли, не возникают из пустоты и в пус­тоту не исче­зают. Рождаются, живут и умирают, в отличие от человека, – по высшим законам. Которые вечны и неизменны.

«В начале было СЛОВО, и Слово было у БОГА, и СЛОВО было БОГ»...

Каждый из нас способен творить подобным образом свою вселен­ную.

На данный порядок вещей не смогли повлиять тысяче­летия. Муж­чина каменного века охотился на мамонтов – чтобы выжить. Женщина каменного века поддерживала огонь в пещерном очаге, собирала съедоб­ные коренья, ждала муж­чину – и тем самым творила для него мир любви. Совре­менник, «женатый» на бизнесе и ещё чёрт знает на чём, охотится за деньгами, ведёт в яростной погоне за ними изматывающую двойную жизнь, где одна, внешняя, её сторона открыта всем окружающим, а дру­гая – известна лишь ему самому и никому, даже самому близкому, больше, не берёт на себя труд освободить в душе немного места и времени для нежности. А женщина, самостоятельная и эмансипиро­ванная, – всё так же ждёт его и собирает для него оп­равдания, и находит смысл собственной жизни и ис­тину её в его минутах покоя и радости. Потому что всё-таки «В начале было СЛОВО...» Только осмеливается на это осознание не каждый.

В упоительном экстазе констатации всесильности любви я безмя­тежно и с наслаждением болела. Чихала, каш­ляла и время от времени на­бирала номер Константина Григорьевича: когда хвораешь, всегда ведь хочется, чтобы тебя пожалели, приласкали, пришли с плюшевым мишкой под мышкой. Но натыкалась на неизменное: «Его нет!». Или: «Поз­воните через часик». Звонила в точно указанное время, но трубку никто не сни­мал, а пару дней спустя звучало объяснение: «Не знаю, все были дома. У нас, наверное, что-то с телефоном...».

Мелкая досада напоминала булавочные уколы. Они каза­лись естест­венными и легкую тревогу низводили на уро­вень бабски-бытовых прими­тивных стычек. Которые, при возможности в любой момент найти дели­мую мужскую особь через его друзей, выглядели наивными и смешными. Масте­ром интриги я себя не считала, в дамские игры долго иг­рать не лю­била – в детстве даже дружила всё больше с мальчишками. Чтобы не тре­пать себе нервы, нашла Черкашина:

– Алексей Иванович, ты Костика Бобкова давно видел?

– Вчера. – За что мне нравился этот добрячий мужи­чок, так это за способность ничему не удивляться и не задавать лишних вопросов. – А что? Передать, чтобы позво­нил?

– Если можно, Лёш! Я вторую неделю понять не могу, что у него там сломалось: телефон или Света?

– Да вроде исправен был телефон...

«Почта» сработала оперативно и с уведомлением о вручении коррес­понденции:

– Мариша? Костя сегодня вечером уезжает. Сказал, как приедет, по­звонит тебе. – Алексей был устало-озабочен, и меня острыми зубами уку­сила совесть – за то, что морочу человеку голову.

– Спасибо, Лёшечка, ты настоящий Чебурашка! А куда он собрался, если не секрет?

– Проблемы у него. И серьёзные.

– Не с налоговой?

– И с ней тоже.

– Вот остолоп самонадеянный! Говорила же: запахнет палёным, скажи –что-нибудь придумаю. Так нет, гордый он! Ладно, Алексей Ива­нович, спасибо. «Остолопа» можно не пе­редавать по назначению – это я так, в запале... Когда он вернётся?

– Дня через три должен быть.

Дни эти я потратила на самообразование: со жгучим каким-то инте­ресом и любопытством проштудировала бест­селлер именитого коллеги Андрея Константинова «Бан­дитский Петербург». Возбуждённо охарактеризовала его маме:

– Потрясающе! Один к одному – наша «маленькая Одесса». Знако­мые всё лица – только успевай родные фамилии подставлять... – И вдруг притихла озадаченно.

Благодушие растаяло, точно снежный ком под беспощадными лу­чами интуиции: «возраст Христа», даже начав­шийся так радостно, – анто­ним самодостаточности душевного покоя; человек, на протяжении своей истории, всегда был не только «царём» и «Богом» – чаще «рабом» и «чер­вем»; никакое воспалённое воображение, порождающее наши мнимые тревоги и страхи, не сравнимо порой по изощрённости со злыми шутками жизни; за все «прекрасные мгновенья» мы неизменно должны платить «горечью утрат» и всегда нужно готовить себя к потере того, что страшно потерять.

«Маленькая Одесса» тем временем лихорадочно обсу­дила страшную гибель одного из известных в ней предпринимателей – обглоданный соба­ками и заваленный камня­ми труп его нашли две недели спустя после за­гадочного исчезновения человека из дома. И притихла, вздрагивая, словно от выстрела, от каждого автомобильного выхлопа, в ожидании по­хорон и чего-то нехорошего.

Лучшей атмосферы, чтобы пропасть, Константин Григорь­евич, на­верное, даже при желании не смог бы выбрать.

Движимая каким-то сто шестым чувством, я позвонила ему три дня спустя, утром, но бесцветный, раздражённый голос Светланы сообщил, что он задерживается ещё на сутки. Я набрала его номер сутки спустя, ве­чером, и женский го­лос, похожий на голос Светы, быстро и странно сме­нился на голос мальчишки-подростка, который и объяснил мне, что Костя с женой уехали отдохнуть в Ялту. На две недели.

Есть такое состояние души, мысли и тела – оледене­ние.

А у чопорных англичан юмор бывает и чёрным: «Если меня обманут один раз, пусть будет стыдно тому, кто об­манул, а если меня обманут второй раз, пусть будет стыд­но мне».

Я забыла, что по жизни я – боец, «стойкий оловянный солдатик». Было очень больно, и тихо закапали слёзы. Уже не счастливые, светлые, детские – жаркие, горькие и скупые слёзы растерянной обиды. Обида – чувство, ко­торое не умеет, не способно рассуждать, – захлестнула го­рячей, бешеной волной:

– Дерьмо, всё – дерьмо! И все! – бушевала я наедине с Валентиной. – Подумаешь – в Ялту! В холодрын такой! Знаешь, что мне больше всего сейчас хочется сделать? 3апустить в Константина Григорьевича здоро­венной хрустальной вазой! И попасть – так, чтобы осколки брызнули!

– Осколки вазы или головы?

– Вазы, конечно! Самое интересное, что на Светку я не злюсь совер­шенно: она имеет повод объявить мне войну и вести её всеми доступ­ными способами! Я её даже понимаю: жизнь в положении «нет ничего более постоян­ного, чем что-то временное» кого угодно взбесит!

– Вот она его и увезла. – Валя заметно расстроилась, но говорила уверенно и с ходу непостижимые в глухой заторможенности вещи: – А почему ты решила вообще, что всё это – правда?

– Что именно?

– Ну, Ялта и всё прочее?.. Не похож он на человека, который мог бы тебя обмануть. И на дне рождения он был искренним. Он не притворялся.

– Ты считаешь?

– Мне так кажется. Давай подождём, посмотрим, что бу­дет дальше... – Хорошо, когда рядом с тобой есть кто-то, способный за тебя думать, умеющий растопить лёд.

– Ничего не будет! Не хочу, не буду я его ждать!

Но слепая ярость уже сменилась прозрением: любое ре­шение, при­нятое разумом, будет заведомо неверным, – слу­шай душу!

Я прислушалась.

Душа словно оборвалась в пропасть и тоже плакала ти­хо там, на дне пустоты. Но ей, в отличие от меня, неведо­ма была ярость обиды.

– «Душа пуста, часы идут назад. С земли на небо серый снег несётся. Огромные смежаются глаза. Неведомо откуда смех берётся. Всё будет так, как хочется зиме. Больная птица крыльями закрылась. Песок в зубах, песок в цветах холодных. Сухие корешки цветов голодных. Всё будет так, как хочется зиме. Душа пуста, часы идут назад. Атлас в томленье нестер­пимой лени на грязные склоняется колени. Как тяжек мир. Как тяжело дышать. Как долго ждать»... – Дух перевёлся судорожно, с трудом. Но пе­ревёлся. – Валюш, я сейчас не помню, чьё это... Но я поняла, я подожду его. Может, что-то случилось... – Точно со стороны, я с удивлением на­блюдала собственное оживание. – Надо же, а она, оказывается, умнее меня. Ну, душа...

– Они всегда умнее нас. И наверняка – что-то случилось Ты узнай.

– Я узнаю... – На миг захотелось притихнуть, помолчать. Как тогда, вначале...

«Плакать – погодим! Боли – переси­лим, горе – объегорим, беды – по­бедим. Начали? Сначала – плакать погодим...» – детсадовскую эту счита­лочку я впервые услышала за день до внезапной, случайной смер­ти отца...

Вздохнула ещё раз, поглубже, и позвонила Черкашину. С вопросом без предисловий, потому что на вежливость пре­дисловий уже не остава­лось сил:

– Алексей Иванович, где Костя?

– Пропал, – он моментально понял, что лучше – не це­ремониться. – Я сам хотел бы знать, где он. Дома или труб­ку никто не снимает, или жена отвечает, что его нет.

– Когда она последний раз тебе это говорила?

– Сегодня днём.

– Мне только что сообщили, что они уехали в Ялту... Сегодня утром.

– Утром Миша к Светлане заходил. Сказала, что Костя ещё не вер­нулся. А кто сообщил про Ялту?

– Если бы я знала! В квартире, похоже, чужие люди, мальчишка, ка­жется, какой-то...

– Но при чём здесь Ялта? Ты уверена, ты ничего не путаешь? Мы завтра должны были идти в налоговую, у него все документы! Какая, к чёрту, может быть Ялта?!

– Как говорится, «за что купила»... – Страх, захва­тивший в тиски сердце, был древним и диким, но, видимо, не случайно накануне его Анд­рей Константинов делился со мной разнообразнейшими сведениями из жизни крими­нальных структур – чтобы соображала быстрее и чётче. – Лёша, а это – не разборки? В городе обстановочка – паршивее некуда...

– Не знаю. – Черкашин подавился частицей «не», кото­рая звучала, как «да». – Возможно.

– А кто знает? Шаповалов знает?!

– Наверное. Слушай, позвони Мише! – Алексей тоже за­метно испу­гался, в том числе – и вероятности оказаться один на один с назревающей, как ему казалось, женской истерикой.

Но испугался он напрасно. Истерики хороши, когда могут хоть чем-то помочь. Я попрощалась сдержанно и почти сухо:

– Извини. Чебурашка. Если что услышишь – хорошее или не очень, – найди меня, ладно? Если всё обойдётся норма­льно, можешь дать «герою дня» по шее от моего имени.

– С удовольствием, – и Косте, и мне Черкашин годился по возрасту в папы, и обещание прозвучало почти оте­чески.

Я позвонила домой Шаповалову. Он оказался на дежурстве, а жена его, диктуя нужный номер телефона, подбросила мне мимоходом и новую «информацию к размышлению»:

– Мариночка, вы Бобкова как-то разыскивали? Так он сейчас на ра­боту в Черноморске устраивается – в управление нефтегазоразведки. Его трудно дома застать.

Я позвонила Мише на работу. Внимательно вникла в трагикомиче­ский рассказ о недавних его приключениях на российско-украинских та­можнях и пообещала сделать из него фельетон. Но едва, сочтя долю не­брежного предварительного трёпа достаточной, заикнулась на тему «Кос­тя» и «Ялта», председатель городских «афганцев» вскипел моментально, точно импортный чайник:

– Какая ещё Ялта? Он что, спятил?! Нас же на завтра опять в налого­вую вызвали, склонять будут...

– По поводу?

– Более чем существенному. Москвичи подвели – прикарманили часть денег от продажи, а долг перед бюд­жетом и поставщиками повис на нас, предприятие разва­лилось. Ты думаешь, почему я в банковские ох­ранники по­дался, а Алексей Иванович вообще без работы сидит?

– О Господи... Москвичи-то хоть какие, Миша?

– Соучредители нашего СП, мать их!.. И Галкин «помог» в кавыч­ках. Я в его делах сразу отказался участвовать, Алексей – тоже. В резуль­тате теперь двух седых мужиков, как пацанов, поочерёдно то в милицию, то в налоговую го­няют. А Костя твой болтается неизвестно где, как...

– А нельзя ничего придумать, чтобы не болтался?..

– Придумываем уже. Так я заеду к тебе, сделаем фель­етон, да? Ты только телефон свой напомни, а то во время этого шмона даже книжку мою с адресами забрали, гады...

– Какого шмона, Миша? – Мне вдруг показалось, что падаю, падаю куда-то стремительно вниз.

– Ты не знала? Нам же ещё в августе офис разгроми­ли. Вывезли всё, в том числе и документы...

– Как – разгромили?

– Молча. Костя как раз один там находился – ни ментов не вызвать, ничего... Да и толку от них! Сейф вскрыли – ему пришлось ключи отдать. Кстати, документы о его наз­начении директором СП, вместо Черкашина, тоже исчезли. Мы пытаемся сейчас договориться с винзаводом, погасить долг. Если, не дай Бог, дойдёт до возбуждения уголовного дела, сама по­нимаешь, кому отвечать придётся...

Последним, кому я позвонила в тот сумасшедший вечер, был Гал­кин. И не удивилась услышанному:

– А Андрея Викторовича нет. Он в Москве...

Падение ускорилось тысячекратно, и подкатило к гор­лу тугой ком.

«Всего лишь час дают на артобстрел. Всего лишь час пехоте пере­дышки. Всего лишь час до самых важных дел: кому – до ордена, ну а кому – до «вышки». За этот час не пишем ни строки. Молись богам войны – артиллеристам! Ведь мы ж не просто так, мы – штрафники, нам не пи­сать: «Считайте коммунистом». Перед атакой – водку? Вот мура! Своё от­пили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура!». Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец – коли-руби фашистского бродя­гу! И если не поймаешь в грудь свинец, медаль на грудь поймаешь «За отвагу». Ты бей штыком, а лучше бей рукой – оно на­дёжней, да оно и тише. И ежели останешься живой, гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг – морально мы слабы. За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы – в прорыв идут штрафные ба­тальоны! Вот шесть ноль-ноль, и вот сейчас – обстрел. Ну, бог войны! Да­вай – без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: кому – до ор­дена, а большинству – до «вышки»...»

Стал понятен не поддававшийся на дне рождения никаким объясне­ниям жад­ный, яростный азарт обречённости... И выражение глаз на фото­графиях, которое не скрыли – даже подчеркнули – оч­ки: тупиковое, с му­чительным ежесекундным поиском дос­тойного выхода из тупика... И соб­ственное дикое, безыс­ходное бессилие, беспомощность перед невозмож­ностью что-либо сейчас же, сию минуту! – изменить. «Хоть об стенку башкою! Хоть кричи – не кричи»...

В мозаике отчаяния многие моменты были, вероятно, лишними, многих – недоставало... Почему-то вспомнился давний разговор о перере­гистрации оружия, и чёрная сумка, которая с Костей была всегда... Адрес конторы моск­вичей-соучредителей ассоциировался с сатанинскими тре­мя шестёрками: «ул. Матросская тишина...» – тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!.. Лёшин инфаркт... Стрельба в городе... Поголовные долги, долги, долги после проваленного не людьми – природой! – курортного сезона... Разгром офи­са... Документы...

В голове навязчиво вертелся бородатый анекдот. «Зачем ты это сде­лал?» – спросили у ковбоя, голым прыгнувшего в кактусовые заросли. «Поначалу эта идея показалась мне заманчивой...» – ответил ковбой...

Подумаешь, ковбой хренов! Мало в жизни показалось гусарской ру­летки Афганистана? Решил поиграть ещё?.. Но раздражение не притуп­ляло – обостряло боль. Как и рвущаяся из души наружу безумная, тихая, немая благодарность. За молчание. За то, что берёг и щадил. Мы можем, в прин­ципе, перенести всё, если мы в состоянии понять это. Но иногда лучше не понимать и не знать. Прав царь Соломон: «Зна­ние умножает скорбь».

Шальная мысль время от времени возникала, отгонялась, как бредо­вая, и возвращалась снова: пойти к Кузи­ну. Ещё живой в затхлом и жес­током своём мире, понима­ющий, чувствующий, он бы не осудил порыв: «Помоги. Спаси и отпусти. Он – мой. Он мне нужен!» И, возможно, помог бы, легко разрешил бы проблему, для меня недоступную. Но я никогда, даже перед лицом смертельной опасности для того, кого люблю, не смогла бы так поступить: у мужчин другие законы, другие представления об унижении и чес­ти. Другие методы и способы борьбы с жизнью – ма­шиной, особенно, пристрастно беспощадной к тем, кого пощадил Афга­нистан, совершенно безразличной к тому, что кто-то кому-то на этой земле нужен...

Эх, жизнь!.. Некрасивая, нищая, грязная, и помыть её негде. Ещё совсем недавно чуть ли не лозунгом было: «Афганцам с бандитами не по пути!». А бандитам в ней комфортнее, чем инженерам. Души человече­ские, словно листья кактуса ссохлись так, что превратились в иглы. Голу­бая аура планеты густо заляпана бурыми пятнами крови. Гласом вопию­щего в пустыне звучит Пушкин: «Хри­стос воскрес, питомец Феба! Дай Бог, чтоб милостию неба Рассудок на Руси воскрес!». Эх, Костя, Костик, Костень­ка, молчаливый мой К.Г.Б.!.. Всё превращает нынче лю­бовь в боль. Откуда черпать силы, чтобы спасительно из­лучаться, искриться, со­гревать тебя?..

«...Мой финиш – горизонт – по-прежнему далёк. Я ленту не порвал, но я покончил с тросом. Канат не пере­сёк мой шейный позвонок, но из кустов стреляют по ко­лёсам! Меня ведь не рубли на гонку завели! Меня просили: «Миг не проворонь ты. Узнай, а есть предел там, на краю Земли? И можно ли раздвинуть горизонты?»...»

Узнала наверняка, на собственной шкуре: предела нет. Если выжить в беспределе. Если надеяться: наша общая книга уже написана в Космосе. Если ждать, как с войны. «Так ждать, чтоб даже память вымерла, чтоб стал непро­ходимым день, чтоб умирать при милом имени и догонять чу­жую тень, чтоб не довериться и зеркалу, чтоб от по­душки утаить, чтоб свет своей любви и верности зарыть, запрятать, затемнить, чтоб пальцы невзначай не хрустну­ли, чтоб вздох и тот зажать в руке. Так ждать, чтоб мёртвый ты почувствовал горячий ветер на щеке!» Если верить: пока глубоко в кармане уютно живёт мой нелепо-смешной кот в шляпе, ничего плохого не слу­чится с обладателем брюк, пришитых к карману.

«Ты думаешь?»

«Я знаю...»

13 декабря 1997,

Евпатория