Во II веке нашей эры греко-римская античность открывает для себя смерть как проблему и вызов. На смену фатализму, смирению перед неизбежным, тихой скорби и элегической меланхолии, характерным для классической античности, пришли нестерпимый ужас небытия и страстная жажда спасения. С этого времени среди греко-римской элиты распространяется обычай погребения умерших в мраморных саркофагах, покрытых рельефами, изображающими различные мифологические сцены. Рельефы саркофагов были больше чем украшением. В них старые мифы переосмысливались на новый лад. В их образах люди поздней античности искали надежду на бессмертие и загробное блаженство. Я уже писал об этом в статье «Что общего у «Золотого осла» с «пожирателями плоти»?», использовав, для наглядности, наиболее очевидные и простые для интерпретации примеры. Но далеко не всегда бывает просто понять, какое значение вкладывали заказчики саркофага в изображенную на нем мифологическую сцену, почему именно этот сюжет был выбран для вместилища бренных останков покойного.
Самым загадочным и трудным для понимания мне показался саркофаг III века нашей эры, выставленный несколько лет назад на втором ярусе Колизея, в сменной экспозиции римских древностей. Музейная табличка рассказывала, что рельеф изображает покойного — очень юного человека, почти мальчика — дважды: на полу под ложем мы видим его мертвое обнаженное тело, а его бессмертная душа вошла в круг девяти муз и возлежит на ложе в женском одеянии в окружении восьми своих новых сестер. При этом, они находятся не на Парнасе, где музам, казалось бы, самое место, а в Аиде, что можно понять по симпатичному дружелюбному Церберу в правом нижнем углу. Юноша касается мертвого тела под ложем, или, даже, скорее, указывает на него, чтобы у нас не осталось сомнений — вот он покинул безликую смертную оболочку и стал музой в блаженном посмертии.
Странный сюжет, порождающий много вопросов. Какое отношение музы, покровительницы наук и искусств, имеют к загробной жизни? Почему покойный отрок изображен в виде музы, и в какую из муз он перевоплотился после смерти?
Ниточка, ведущая к ответам, ожидаемо нашлась у Плутарха, писавшего во I-II веках нашей эры на самые разнообразные темы: от этикета дружеских попоек, до сложнейших теологических вопросов. В IX книге «Застольных бесед», в диалоге о различных преданиях о числе муз, некий Менефил говорит, что
Платон вызывает недоумение, приписывая участие в вечных и божественных обращениях космических сфер не Музам, а Сиренам, демонам недобрым и отнюдь не дружественным человеку.
На что другой участник диалога — Аммоний — возражает:
Не имеет разумного основания страх перед гомеровскими Сиренами, о которых говорит Платон в своем иносказании: здесь песенная сила Сирен знаменует не гибель человека, а пробуждение в уходящих отсель и блуждающих после кончины душах любви к небесному и божественному и забвение смертного: очарованные пением, они радостно влекутся к нему и следуют за ним.
И далее:
Не во всем я могу с Платоном согласиться; но думаю, что, называя оси космических сфер веретенами и прялками, а звезды втулками, он столь же образно назвал Муз Сиренами как «вещающих» — ε'ίρουσαι — божественное о царстве Аида
Спорщики имеют в виду то место в Книге X «Государства» Платона, где души умерших созерцают божественную гармонию восьми небесных сфер, на каждой из которых восседает Сирена и поет дивным голосом свою ноту. Из их созвучия возникает Музыка Небесных Сфер:
Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков – а их восемь – получается стройное созвучие.
Поскольку слушать музыку небесных сфер и наблюдать их гармоничное вращение человеческая душа может только после смерти, Платон использует образы Сирен, ведь в классическую эпоху Сирены считались обитательницами загробного мира — Аида. Например, в диалоге Платона «Кратил» Сократ рассуждает об Аиде:
Значит, мы можем сказать. Гермоген, что никто пока еще не захотел оттуда уйти, даже сами Сирены.
А в трагедии Софокла Одиссей говорит:
Сирены, дщери Форка, мне поведали Закон Аида.
Но, все-таки, образы Сирен были нагружены устойчивыми негативными коннотациями, они оставались, в первую очередь, демоническими созданиями, губительницами доверчивых моряков. Поэтому, когда поздняя античность начала искать подходящие своим духовным потребностям модели жизни после смерти, сирен в космологии Платона сменили музы. В частности, у Плутарха:
Восемь Муз участвуют в обращении восьми космических сфер, а одна получила в удел земное местопребывание. И те восемь, ведающие обращением сфер, определяют движение блуждающих звезд по отношению их друг к другу и к неподвижным звездам и поддерживают их гармонию: а одна, соблюдающая и обходящая пространство между землей и луной, словом и напевом внушает смертным столько прелести, ритмов и гармонии, сколько восчувствовать и воспринять способна их природа, сообщая им содействующую гражданственности и общественности убедительность, смиряющую и зачаровывающую всякое смятение, как бы выводящую из бездорожья на правый путь.
Принципы «гражданственности» и «общественности», о которых пишет Плутарх, стали пустым звуком на пороге кризиса Империи, то есть как раз к III веку нашей эры. Пестрота утративших былое значение языческих культов также не могла успокоить мятущиеся души поздней античности. Именно в искусстве и науках чаще всего находила утешение образованная верхушка греко-римского общества. Поэтому и появились в рельефах саркофагов музы, которым Платон своей космологией проложил дорогу с Парнаса в загробную обитель.
Но вернемся к нашему мальчику, после смерти переродившемуся в девочку... Хорошо, не в девочку — в музу. Но все равно странно, согласитесь. Маски Мельпомены, украшающие крышку саркофага, позволяют предположить, что покойный имел отношение к искусству трагедии и театру. А значит, скорее всего, в кругу девяти муз он стал именно Мельпоменой. Тут открывается широкий простор для предположений и интерпретаций: возможно юноша действительно был музой для какого-то поэта? Возможно, он сам был любителем театра или выступал в качестве актера? Говорит ли женское одеяние о его гомосексуальности или о том, что блаженные души в загробном мире выше всякого пола («не женятся, но живут как ангелы небесные», по словам Христа)? Или это указание на возможность переродиться в кого угодно, выбрать себе удел по собственному желанию, которая после смерти открывается перед душами, согласно Платону?
После этого прорицатель разложил перед ними на земле образчики жизней в количестве значительно большем, чем число присутствующих. Эти образчики были весьма различны – жизнь разных животных и все виды человеческой жизни. Среди них были даже тирании, пожизненные либо приходящие в упадок посреди жизни и кончающиеся бедностью, изгнанием и нищетой. Были тут и жизни людей, прославившихся своей наружностью, красотой, силой либо в состязаниях, а также родовитостью и доблестью своих предков. Соответственно была здесь и жизнь людей неприметных, а также жизнь женщин. (Платон. "Государство". Книга X)
Увы, я не знаю, и не могу рассуждать об этом с полной интеллектуальной честностью и внутренней убежденностью. Но это не значит, что я, или вы, мой читатель, не найдем ответ в будущем. Прошлое, пусть неохотно, но постепенно отдает свои тайны. И, в конце концов, когда-нибудь все тайное станет явным )