Зеленые поля убегали назад, чередуясь с редкими деревьями, пока я лениво провожал их взглядом. Клонило в сон то ли от тихого постукивания колес поезда, то ли от виски, который я взял в дорогу, то ли от скучной беседы с попутчиками.
Я ехал навестить родителей и испытывал по этому поводу легкую досаду. Жаль оставлять шумный город, где я довольно сносно жил и работал, даже на пару дней, и менять обстановку на тягучую размеренность деревни. С родителями мы общались по телефону – я полагал, что переброситься парой дежурных фраз достаточно. У них редко случалось что-то новое, а рассказов о своей стремительной жизни я избегал.
Пожалуй, я был бы не прочь, если бы поезд развернулся и поспешил обратно к городскому вокзалу. При мысли об этом я ощутил едва заметный укол вины.
Решив, что лучше всего будет немного выспаться, я отвлекся от обсуждения правительства и задремал, откинувшись на подушку, в которой, казалось, от пуха остались лишь свалявшиеся воспоминания.
Не могу сказать, сколько длился сон. Я проснулся от солнечного света, льющегося в окно вагона. Это было странно, так как я поддался дремоте в сумерках, а проспать всю ночь в скованной позе я определенно не мог.
Мои попутчики, очевидно, вышли из купе, чтобы размяться, и я решил сделать так же.
Узкий коридор вагона встретил тишиной и пустотой, и это стало второй странностью. Смутное беспокойство толкнуло под ребра, и я осторожно потянул вбок дверь соседнего купе.
Там не обнаружилось ни единой души.
Я прошел несколько шагов, наугад выбрал купе и заглянул внутрь.
То же самое.
Забыв о приличиях, я дергал створки дверей снова и снова, но результат не радовал. Без сомнений, я остался один не только в вагоне, но и в поезде – перебравшись в соседние вагоны, я также не обнаружил других пассажиров.
Я вернулся в купе и сел за столик, мысли мои метались в панике.
Что произошло? Эвакуация, во время которой я даже не проснулся и остался незамеченным? Мистика? Почему поезд ровно спешит вперед, будто ничего не случилось? Постигла ли судьба пассажиров экипаж? Насколько я мог судить, проводники также исчезли – не значит ли это, что поезд неуправляемо несется навстречу крушению?
Полный страха, я сидел, уставившись в окно, но не мог сосредоточиться, и не сразу заметил, что солнечный свет померк, словно поезд въехал в чащу. И это также пугало – этот маршрут не проходил сквозь лес, сплошь луга, деревья-одиночки да изредка маленькие городки.
Вскоре стало темно, как ночью – только вдали вспыхивали красноватые всполохи, будто от далекого пожара. Будь я религиозен, решил бы, что поезд спускается не меньше чем в ад. Но я оставался скептиком, хоть и ужасно напуганным. Я всматривался в отдаленные вспышки и думал о своей жизни, оставшейся позади, о неизвестности, в которую бросила меня эта страшная поездка, о высотах, которых никогда не достигну.
И о родителях, которые ждут обещанного визита, который я и так откладывал почти год.
Даже сквозь панический страх эта мысль кольнула болью.
Тонкий белый луч пробился сквозь тяжелые ветви серебряной иглой, но он старался не один. С грустью, сменившей ужас, я наблюдал, как рвется черное полотно чащи, и настал момент, когда деревья остались в прошлом. Я попытался оглянуться, чтобы рассмотреть лес, и не увидел его.
А поезд мчался дальше, и теперь его окружало лишь бесконечное море. Узкое окно не позволяло мне разглядеть мост, по которому проходил путь, но я уже не удивился бы, если бы никакого моста не было, а колеса просто летели над водой. В какой-то момент человеческий мозг устает ужасаться, и мне повезло: к этому времени я не сошел с ума.
Сердце заполнило новое ощущение – давящее одиночество. Я чувствовал себя песчинкой, затерявшейся в море, которому не было края. Спокойная вода уходила к горизонту и сливалась с чистым небом. Пару раз мне показалось, что я вижу очертания кораблей, но они тут же растворялись в рассветном тумане. Мне уже представлялось, что поезд не скользит над поверхностью, а нырнул в зеленоватую толщу и едет по морскому дну, и тонкое стекло тихо звенит между мной и массой воды, но я не ощущал угрозы, а лишь странное умиротворение человека, который остался один на всем свете.
Память снова вернулась в родительский дом, к рассветам, которые я когда-то любил встречать на берегу реки. Тихо шелестел ветер, а речка казалась безбрежным морем, почти таким, что окружало меня сейчас. Желание еще раз возвратиться в эти мирные времена окутало меня.
Я не осознал момента, когда голубой простор сменился берегом. Но за стеклом уже убегала назад высокая трава, а вскоре стали попадаться первые бревенчатые дома. Я решил, что непонятным образом свернул в родную деревню, и продолжил думать о детстве и родителях.
Непрошено вспомнились старые обиды, невысказанные слова. В юном возрасте мне казалось, что родители, привыкшие к размеренной, медленной жизни без перемен, сдерживают мои порывы, не позволяют мне покорить высоты мегаполисов. Из-за этого мы ссорились, и порой не разговаривали днями, а потом я кое-как окончил школу и уехал в город.
Я прокручивал обидные воспоминания в голове, глядя на пейзажи, что пробегали мимо. Деревню словно забросили – то тут, то там виднелись разрушенные избы, покосившиеся изгороди, дороги, покрытые жидкой грязью. Я смотрел и ощущал боль – ведь дом моего детства запомнился мне совсем не так.
Каким он был? Небольшим, уютным. С ароматным теплом чего-то печеного. Ведь я когда-то спешил туда вечерами. Когда-то мы собирались за столом, и делились тем, что случилось за день, и это было интересно, а в день моего отъезда родители… они ведь не удерживали меня, даже помогли собраться в дорогу, и после, в редких телефонных разговорах, всегда ловили мои неохотные рассказы о городской жизни. Что же за пелена заслонила мои глаза, почему мне казалось, что старый дом мешает моему будущему?
Места за окном выглядели знакомо, хоть я и не мог назвать ни одного адреса. Запустение уступило место простой, но веселой деревенской ухоженности, крошечные палисадники засверкали цветами, и я готов был поклясться, что в каком-то окне мелькнуло приветливое лицо.
Искрящаяся, всепоглощающая радость наполнила меня. Я ехал неведомо куда в поезде, опустевшем неясно почему, смотрел в окно и глупо, широко улыбался. Если начало этого пути я мог бы сравнить с адом, то теперь вокруг раскинулся, несомненно, рай. И я подумал – а что, если поезд потерпел крушение, и все эти видения – плод воображения моего умирающего мозга?
Но даже это не смогло унять чувства счастья, заливающего сердце.
Ход поезда замедлился, а вскоре состав остановился вовсе. Не было станции, не было даже короткой платформы. Прямо напротив моего купе стоял дом родителей. У зеленой калитки ждали отец и мама, и на их лицах не проскользнуло ни тени удивления, хотя поезд непостижимым образом сделал остановку там, где этого совершенно не предполагалось.
Удивления не возникло и у меня – все шло так, как и должно идти. Я вернулся домой.
Я вскочил, чтобы схватить вещи и поспешить к выходу…
– Поэтому я и говорю, этот новый закон – он только против народа, только во вред… о, мы вас все-таки разбудили! Вы уж простите, – виновато улыбнулся сосед по купе.
Я ошалело оглядывался, а вокруг привычно гудел переполненный вагон. Солнце уже село, в уютной синеве виднелись далекие огни домов. Приближалась моя станция, это волновало, поездка подходила к завершению, но радовало еще кое-что. Это странное путешествие по моим мыслям, сквозь страх и одиночество, мимо обид через светлые воспоминания – в детство. Пути сошлись, и остановка приближалась.
Менее чем через час я шагнул на старенькую платформу деревенской станции. Наслаждаясь вечерней свежестью, я бодро дошел до зеленой калитки, и наконец горячо обнял родителей.