Ташкент, друг моего детства, не унимается ни на мгновение... Шагает рядом со мной кривыми улочками, шумит карагачами, колет живой изгородью, досаждает мелкой пылью, которую взметает даже легкий ветерок, а дождь превращает в глину... В моем дворе много тишины: несовершенной, полной звуков - трамвая, дороги, сирен скорой помощи (сказывается близость больницы), «позывных» ишака из соседней махалли, скрипа и стука калиток, жужжания станка сапожника. В этой тишине все одинаково. Саодат-опа выбивает на железном физкультуголке свои парадные бархатные курпачи, её дочь Барно с плоским затылком и золотыми сережками на оттопыренных ушах смотрит на меня, без всякого выражения, не мигая. Уже десять утра, почти июль и на улице горячо. Чилля... Ветер сейчас закончится. Орешина стоит зелёная, но желтизна ползёт предательски из самой середины овальных листьев. Они виснут, обожженные. Хмурый подросток уныло швыряет палку и сбивает незрелые орехи. Раскалённый полдень. Сапожник дяд