Антонина Ивановна родилась в 1921 году в Пановке, небольшой окруженной лесами деревеньке в Калужской губернии. Сама Антонина Ивановна вспоминала: «Отец рано осиротел, его взяли в Москву старший брат и тетка. Он вырос и женился, трое из первых детей родились в Москве: Мария, Александр и Михаил. Отец был грамотным, был отчаянным патриотом и половину своей жизни провёл в армии. Служил солдатом в Царстве Польском, был участником русско-японской, а затем Первой мировой войн, в Мазурских болотах попал в плен. Из плена отец убегал три раза, каждый раз ловили их и жестоко били. В 1919 году он вернулся из плена в Москву, которая умирала от холода и голода. Как вышел из вокзала, так чуть в обморок не упал: всё разрушено, разграблено, выбиты стекла витрин, выломаны двери, окна, гастрономы и трактиры превращены в уборные. Кругом ходили редкие высохшие от голода и оборванные люди. Решив, что единственное спасение – уехать в Пановку, отец взял всю семью и кое-как добрался до родины».
Семья купила узкую полоску усадьбы и со временем поставили крошечную избушку, благо лес брали бесплатно. Отец начал работать котлочистом на Кондровской бумажной фабрике. Родилось еще трое детей. Купили со временем лошадь, плуг, борону, стали распахивать полоску в поле. И тут началась коллективизация, а с ней раскулачивание: труд крестьянина и продукты его труда были взяты под контроль государства. В Пановке был 41 двор, из них раскулачили 5. 14 середняков, в том числе отца Антонины, записали в колхоз. Остальные – победнее – в колхоз не пошли, и им отрезали землю под самое крыльцо. Всю землю 14 дворов обработать не могли: сил не хватало, а техники никакой не было. Поэтому земля пустела, зарастала лесом. Работали тяжело и много с раннего утра и до темноты, но получали невысокий урожай с песчаных и каменистых калужских полей.
Высокие государственные планы выполнялись, а колхозники не получали за свой труд ни копейки денег, ни зерна. У колхозника не было ни коровы, ни курицы, ни хлеба, ни картошки. Наступило время повального голода, и никто в стране не помогал голодным, нищим, вшивым… Люди умирали. Антонина вспоминала: «Когда умер шестилетний брат, я побежала на колхозное поле, где мать с женщинами пахала на лошадях. «Володюшка умер!» - простонала я. Мать, маленькая и худая, босиком, упала в борозду и лежит ничком. Женщины окружили её, а я реву, сердечко моё разрывается…».
Мать Антонины выбрали председателем колхоза: хотя она и в школу не ходила, но была грамотная и развитая, выросла на Донбассе и прожила в Москве 15 лет. Ей было тяжело и тревожно: государству давай план, а колхозники так напугали её, что ей только и думалось – украдут, обманут, сожгут. Отец бросил работу на фабрике и в колхозе был за конюха и сторожа, помогал и защищал мать. Вскоре ее освободили от должности, она взяла Антонину и ее сестру и уехала на Балахнинский бумкомбинат.
Антонина Ивановна вспоминала: «Мы были голодные и совершенно раздетые – не было ни валенок, ни рукавичек, ни чулок. Зимы были тогда значительно холоднее, а Нижегородский край – дальний север, и там холодно, как в Заполярье. Отец к нам приехал только через год. Сначала всё потеряли в революцию и в связи с отъездом в Пановку, а потом всё нажитое тяжким трудом было потеряно в колхозе».
На комбинате выживали, но с трудом, а маленькая Тоня даже пошла в школу. Благодаря усилиям тети Евдокии Петровны ее приняли в 5-й класс, а сестру в 3-й.
Евдокия Петровна умерла в 1937 году, когда её мужа Ивана Лесина арестовали. Четверо их детей остались сиротами.
На бумкомбинате арестовывали многих: и директора с женой, и инженеров, и учителей, и рабочих. А.И. Родина вспоминала: «Был арестован наш учитель рисования, любимец всей школы и всего нашего дома Сергей Александрович Веселовский: якобы в стене у них был спрятан телефон. И люди, невежественные и трусливые, считали, что арестован по закону. Второй сосед – рабочий, обременённый многочисленной семьёй: жена, племянница, четверо хилых, больных детей, арестован, у него-де нашли книги на иностранных языках. Конечно, как за это не арестовать!»
В 1939 году 26 детей бумкомбината окончили 10 класс. Антонина Ивановна сразу же поступила в Московский институт иностранных языков на факультет английского языка. Москву почти не видела – только дорогу от общежития до института.
Началась война, и 1 июля живущим в общежитии студентам сказали идти в комитет комсомола. Секретарь переписала всех и велела в течение недели явиться с вещами для рытья окопов под Москвой. Антонина Ивановна вспоминала: «Ночь мы провели у Киевского вокзала, а днем нас – студенток, молодых работниц и учениц 10-го класса – погрузили в теплушки и куда-то повезли. Везли целую неделю, мы встречали разбитые и обгорелые составы, идущие на восток. Солдаты нам кричали: «Куда вы едете?!» Высадили нас на станции Жуковка и оставили в парке до ночи, предварительно разъяснив, что в случае бомбежки надо разбегаться и ложиться. А ночью мы двинулись в путь. Нас вели всю ночь и следующий день, мы растянулись на километры, привычки ходить на дальние расстояния не было, ноги мы передвигали с трудом. Стояла июльская жара, а еды и питья не было. Наконец дошли до деревни, кажется, Кашино.
Там под присмотром военных с темна до темна мы рыли противотанковые рвы. Глубина рва должна быть 3,5 метра, ширина вверху – 7 м, внизу – 3м. Это делалось для того, чтобы танк не мог развернуться после падения в ров. Также мы рыли шурфы и котлованы для дотов и дзотов. Шурфы должны были быть узкие и глубокие, приходилось выгребать земляную жижу руками, так как в шурфы набиралась вода. Из института нас было 88 человек. Мы ходили босиком, почти в лохмотьях, так как нас продержали там два месяца, и мы оборвались окончательно. На западе был слышен гул орудий, ночью небо полыхало, и мы не знали, что это бомбят Брянск, Дзержинск.
Мы так уставали, что наши спины не гнулись, а руки-ноги не слушались. О положении на фронтах мы ничего не знали, с домом переписки не было. Хотя мы бросали письма в почтовый ящик, но они никуда не отправлялись. Наши родители писали в институт, а институт им не отвечал».
В середине августа вместе с ними начали работать одетые в военную форму мужчины – это была трудармия, те, кому не доверили оружие. В начале сентября прибыли грузовики, женщин посадили и увезли в Брянск, а оттуда в Москву. В Москву приехали грязные, оборванные, голодные, загорелые и измученные. Институт был закрыт. Секретарь комитета комсомола и секретарь комитета партии эвакуировались ещё до возвращения студентов с рытья окопов.
В последних числах октября все вузы были эвакуированы из Москвы, и МИИЯ тоже. Выехали очень мало студентов и преподавателей, всех долго везли поездом, потом на лошадях через татарские деревни, и завезли в г. Мензелинск.
В феврале 1942 года вузы Москвы возобновили работу, но студентов туда не пустили, направили кого в Алма-Ату, кого в Казань, а кого в Горький, где Антонина и ее однокурсники и получили дипломы в августе 1942 года.
Девушка вернулась на комбинат к отцу и матери и начала работать в отделе труда и зарплаты, а затем была назначена инженером по подготовке рабочих кадров. Бумкомбинату нужна рабочая сила, её вербовали, готовили в школах мастеров и в стахановских школах, и индивидуальным ученичеством, а также получали из школ фабрично-заводского обучения. На лесную биржу ежедневно приводили колонны заключенных. Были и военнопленные, например югославы.
А.И. Родина вспоминала: «Я была молода, бездетна, не имела покровителей, а поэтому постоянно была рабочим: подавала бревна на конвейер лесной биржи, разгружала вагоны с лесом. Однажды целую зиму расчищала аэродром от снега: военным самолетам нужно летать, а зима была снежная.
Начальник противовоздушной и химической обороны комбината назначил бухгалтера цеха, молодую блондинку с чёлкой и меня - в звено связи. По сигналу тревоги мы бежали в комбинат, залезали на 30-метровую башню целлюлозно-варочного цеха и по телефону говорили ему, находившемуся в безопасном месте, где самолёты и что видно. Самолёты ежедневно бомбили Горький и автозавод, а бумкомбинат находился от них в 25 километрах. Каждые 20 минут заканчивалась варка целлюлозы и выпускался зелено-желтый сернистый газ SO2, который, соединяясь с влагой, даёт H2SO4. Мы задыхались от кашля и мокроты, но причины не понимали, а начальство нам ничего не разъясняло и ничем не оберегало наши легкие от отравы!»
В 1942 и в 1943 гг. мобилизовывали в армию молодых женщин и девчонок: готовили десантников, разведчиков, снайперов, связистов и пр. Младшая сестра Антонины попала в Казань на курсы, а затем служила до 1945 г. в хозчасти армии Черняховского, дойдя до Праги через Вильнюс, Кёнигсберг, Берлин.
Война была несправедливая и породила присказку: «Кому война – кому мать родна». Антонина Ивановна рассказывала: «Мы не могли не видеть, как начальство богатело, развлекалось. Если у моей соседки-старухи убиты два сына, и её невестка Маруся осталась с тремя маленькими детьми, если у тощей Черненко убили мужа и трёх сыновей, а у убитого потом фронтовика умерли с голоду четверо детей, то у директора отдела рабочего снабжения Ивана Русяева были жирные розовощёкие молодая жена-мордовка и две дочки».
В 1944 году Антонине Родиной исполнилось 23 года, она уехала с комбината в освобожденные районы Украины, сначала год преподавала английский язык в школе, а затем устроилась работать диспетчером Одесского морагенства «Инфлот», который обслуживал все корабли заграничного плавания – и советские, и иностранные.
В сентябре 1949 года Антонина ушла из «Инфлота» и начала работать преподавателем английского языка Одесского высшего мореходного училища. Хотя оформлялась она в Институт иностранных языков, Лидия Васильевна Гридина, завкафедрой Мореходки, уговорила ее поменяться местами работы с преподавателем её кафедры, которой не разрешалось работать в Мореходке. Это обернулось против Антонины: через 21 день Водное МГБ приказало начальнику уволить ее за неблагонадёжность.
Антонина подозревала, что ее коллега из «Инфлота» по фамилии Лошкарь доносила о каждом ее шаге и слове в Водное МГБ. Вероятно, из-за нее МГБ и приказало уволить молодого преподавателя.
Удалось устроиться в Одесский гидрометеорологический институт на полную ставку. Антонина работала изо всех сил, сдавала кандидатские экзамены, училась в университете марксизма-ленинизма, была в редколлегии газеты, отвечала за культсектор месткома, была куратором группы. В январе 1951 года проректор Аристовский на общеинститутском собрании сказал: «Молодой преподаватель английского языка Родина работает хорошо».
27 февраля 1951 года А.И. Родина отчитала 6 часов лекций и шла домой. По дороге ее остановил немолодой мужчина с рябым лицом и плохими зубами и сказал: «Надо сделать кое-какую работу в Водном МГБ». Они сели в легковую машину и проехали мимо дома Антонины, где в это время уже проводился обыск.
Дома был один старик отец. Обыск возглавил пограничник Николай Лыков, хорошо знавший Антонину Ивановну Родину – «Инфлот» и пограничный пункт помещались в одном здании, и работа у них была совместная. Как впоследствии выяснилось, этот лейтенант-пограничник потом стал лейтенантом Водного МГБ.
При обыске у Антонины Родиной было изъято: англо-русский словарь на 120 000 слов, лекции сестры, учебник английского языка и биография Сталина на английском языке. По мнению следствия, это было достаточное доказательство шпионажа. После обыска было объявлено, что нашли также много иностранных денег, что было неправдой.
В МГБ ее сразу же обыскали и испортили одежду – отрезали пуговицы, отобрали пояс для чулок, вытащили резинку из трико и шнурки из туфель, из волос вытащили заколки, отобрали расческу. Затем отвели в камеру: дверь железная с глазком, окна нет, над дверью отверстие, в котором горит тусклая лампа, нары вдоль двух стен округлый потолок. В этом подвале в старые времена хранили дрова и уголь. Антонина Ивановна вспоминала: «Первый месяц следователь Лемешко не давал мне спать, есть, пить, пользоваться туалетом. От следователя приводили в камеру утром часа на два, и охранник стоял надо мной: «Не спать!» У меня не было ни мыла, ни полотенца, ни постельных принадлежностей. «Давай пароль, американский шпион!» – бесновался Лемешко, матерился, угрожал. Но не бил. Большей частью держали меня в одиночке. И часто – в камере 9 (или 10) – это душегубка в самом углу. А в это время вызывали утром мать и отца, держали до ночи в коридоре, а ночью допрашивали. А им было по 75 лет. Через месяц мое дело передали следователю Грачеву, который допрашивал без угроз и матерщины. Порой он что-то писал, а я сидела на табуретке всю ночь и мне казалось, что он мне сочувствовал.
Затем активно меня уничтожал сам начальник следственного отдела Н.А. Евстафьев, преступник, который умер в 1976 году полковником, и одесская газета писала некролог о его заслугах. Майор Евстафьев сразу же сказал: «Я уничтожаю врагов советской власти с 1936 года». И уничтожал меня, моих родителей и сестру до 1952 года, пока не отправил меня в химлесхоз в Красноярскую тайгу. Неделями и месяцами Евстафьев держал меня на табуретке или ставил в угол лицом к стене. Он орал, махал кулаками, угрожал Соловками и Лубянкой, но не бил. Часто пугал: «Посадим с буйнопомешанными!» Спать мне не давал, т.к. цель следствия была – расшатать нервы.
Каждую полночь Евстафьев уходил в буфет, где, видимо, их не только кормили, но и поили спиртным. Тогда из его прихожей переводили молодого стажёра Решетникова, который продолжал допрос. А ведь мои студенты были его же возраста…
Отвечала я всегда бесстрашно. Я ведь не была преступница, я была морагент «Инфлота», лейтенант морского флота, преподаватель ВУЗа и офицер запаса.
В октябре 1951 камеру посетил инспектор из Москвы. Я спросила, почему меня так долго держат в тюрьме. «Мы непреступников не держим», - ответил инспектор. Вскоре меня вызвал Евстафьев: «А я что, виноват, что ни один суд не принял твое дело: трибунал отказал, линейный суд отказал. Не радуйся! Будем судить своим судом, и лет 10-15 получишь». «В лагерь меня, в лагерь!» – заорала я. Меня тут же увёл часовой, и обо мне забыли…
В камере были мухи. Это пытка – осенью днём пасутся они на помойке во дворе, а ночью заполняют камеру, всё черно от них. Я стала протестовать. Пришёл человек с баллоном на спине, залил стены, пол и потолок ядовитой жидкостью, оставив меня и Анну Зельцман из одесского Института инженеров водного транспорта в камере. «Не мухи, не подохнете», - заявил он.
Старший бухгалтер эксперементальных мастерских института Анна Зельцман, заведующий и прочие инженеры постоянно выплачивали зарплату своим родственникам, выписывали наряды на невыполненные работы. Следствие записало на каждого из них то ли по 150 000, то ли по 250 000 рублей. Зельцман жалела только об одном – что вовремя не уничтожила бухгалтерские книги, как это всегда делается. Она получала свидания с дочерью и была уверена, что через 2 года будет на свободе: «Я же не политическая».
Было начало 1952 года. На допросе я сказала следователю: «Сажайте в карцер, везите в лагерь или отправляйте в городскую тюрьму, но сидеть год без суда в Водном МГБ я не хочу. Я объявляю голодовку!» Меня увезли в следственный отдел городской тюрьмы, где почти всё время держали в одиночке.
Коридоры и туалет убирали несколько женщин, бывших колхозниц. Одна из них со слезами рассказывала: «Завтра будет суд за два мешка початков кукурузы». Её мужа убили на войне, у неё четверо детей, и она собирала початки после уборки полей, её гонял объездчик. Шли многие, и она пошла… На суде свидетелем был объездчик, женщину приговорили к 12 годам исправительно-трудовых лагерей.
Однажды ко мне посадили молодую беременную женщину без вещей, в телогрейке, больших башмаках без шнурков, остриженную наголо. На ежедневную прогулку она ходить не хотела. Я с ней была солидарна. Пришел охранник: «На прогулку!» Мы: «Не пойдём». Беременная женщина сидела на верхних нарах. Охранник её сдёрнул за руку. Она закричала, и я тоже. Охранник закрыл дверь. Я стала стучать: «Давайте начальника!» Меня увели и посадили на неделю в карцер: узкая цементная щель, на полу слой воды, окно высоко и без стекла – сетка, слева поднятая доска – опускают ночью для сна, справа крошечная доска для сидения. Было начало марта и шёл снег. Я замерзала и отказывалась есть. На шестые сутки потеряла сознание. Очнулась – лежу на полу. Пришла какая-то женщина в шинели – то ли фельдшер, то ли медсестра, - о чем-то со мной говорила. Я заплакала. Меня отвели в баню, дали какую-то тюремную еду в камере-одиночке.
Вскоре вызвали к начальнику тюрьмы Водного МГБ, и этот капитан сказал: «Поедешь в Краснодарский край». «Краснодарский? Это юг», - удивилась я. Он дал мне бумагу, где было написано «На вашу жалобу Председателю Совета Министров Сталину отвечаем: вы направляетесь в ссылку на 10 лет в Красноярский край». Думаю, что неуч и тупица капитан из МГБ не знал географии…
В конце марта 1952 года отцу дали свидание со мной, но мы ничего не увидели, ничего не услышали: стояли друг от друга далеко, а между нами сетка».
Через 13 месяцев после ареста по подозрению в шпионаже А.И. Родиной вынесли приговор и отправили этапом в Сибирь. Этап, в котором находилась Антонина Ивановна, гнали через несколько пересыльных тюрем – Харьковскую, Челябинскую, Новосибирскую…
Антонина Ивановна вспоминала: «Огромная Челябинская пересыльная тюрьма забита женщинами разных наций: русские, немки, украинки, польки, молдаванки, татарки, еврейки. Оторванные от семей, от жизни, грязные, лишенные элементарных средств гигиены, полуголодные, запуганные, истерзанные следователями, прокурорами, судьями, они цепляются за жизнь, хорошо зная, что их удел – каторжный труд, унижения.
Если Челябинская тюрьма была новая, то Новосибирская сохранилась от царей – деревянная и тесная. Она навечно осталась в памяти. В огромной камере по стенкам двухэтажные нары, но спят и на нарах, и под нарами. В камере 300 женщин. Гул стоит! У входа стоит деревянная бочка литров на 200 – это параша. Худая, сморщенная колхозница сидит на верхних нарах, поджав ноги и обнимая их руками. Её 10-летняя дочь ходит среди арестанток и рассказывает: «Мы из Омской области. Мой брат служил в Германии и давно не пишет. Меня, мать и старшую сестру с грудным ребёнком высылают в Иркутскую область. Сестра с ребёнком – в камере рядом».
Старуха в рваной телогрейке, в старой юбке, на которых не сосчитать заплат – донская казачка, когда-то не пошла в колхоз, а чтобы она не влияла на своих дочерей, её арестовали и возят по тюрьмам.
В Новосибирске нами набили вагоны грузового поезда, время от времени теплушку открывали и высаживали по графику. Таким образом наша теплушка опустела, осталось десять арестанток. В дороге питание – просунут буханку хлеба через решетку.
Как добрались до Красноярской тюрьмы – не помню. Вот стоим во дворе, напротив – охранники с овчарками. Старая, из красного кирпича тюрьма, грязная и вонючая, набита женщинами. В основном они ждут навигации по Енисею. Спим мы на полу. Меня заставили подписать бумагу – за побег из ссылки дадут три года тюрьмы.
Довезли поездом до Канска, а оттуда машиной до Долгого Моста, большого села – районного центра. Машина была набита так, что люди кричали от тесноты и удушья.
В Долгомостовском химлесхозе распределяли рабсилу по участкам, разбросанным в тайге: мужчины работали вздымщиками, а женщины – сборщиками. Меня как сборщицу смолы, иначе живицы, направили в д. Мамово в 30 км от Долгого Моста.
Был конец апреля, но везде ещё лежал глубокий снег и был крепкий мороз. Возница положил наши узелки на сани, и группа арестантов, теперь названных «ссыльные», пошла по лесу до деревни Панакачет в 10 км от Долгого Моста.
Вышли на поляну в час ночи, и я увидела плохенькие дома с двух сторон, луну на небе – картина тоскливая, ну хоть волком вой. Завели в крайнюю избу, которая была выделена для приезжих. Она совсем пустая, но в прихожей хотя бы плита и горит огонь. На чурбане у тёплой плиты я просидела до утра. Утром рано заглянула женщина и спросила, нет ли москвичей. То была жена расстрелянного главбуха с ЗИСа, сосланная на 8 лет.
Затем появился пожилой мужчина – высокий, ладный, красивый, с мощным черепом, позвал нас и накормил. «Я в заключении с 1938 года. Вы не пугайтесь, будете работать – и будете жить», - сказал он. Это был Тарас Юшкевич, пожизненно заключенный.
Он был королём бондарей – так ловко делал бочки для смолы, которую добывали вздымщики и сборщики летом. Зимой Юшкевич в лесу пилил деревья, колол их на доски для будущих бочек.
Тарас Васильевич Юшкевич помог мне остаться в Панакачете, а остальной этап ушёл в Мамово.
Мы прожили вместе 29 лет и 7 месяцев.
В 1953 году у нас родилась дочь Анна - без врачей и медицинской помощи.
Ссыльных везли каждое лето, т.к. нужна была рабсила. Это были в основном люди после отбытия лагерного срока, а иногда – просто ссыльные, как я.
Люди были разных наций, разных профессий и должностей – секретарь обкома Брызгалов, секретарь райкома Джалимов, редактор Кемеровской областной газеты Болотов, слесарь из Ленинграда, медсестра москвичка Настенька, вдова польского офицер, местный крестьянин Пётр Левин и другие.
Местный колхоз был очень беден. Колхозники не имели ни коров, ни кур, ни хлеба, ни картошки. Они очень хотели работать в химлесхозе, но у них (как и у всех колхозников СССР) не было паспортов.
Не имея коровы и курицы, колхозник должен был поставлять государству в год: 40 кг мяса, до 10 кг масла и, кажется, 200 яиц. Не знаю, как они поставляли, но если они занимали у ссыльного три рубля, то не могли их возвратить.
В деревнях не было электричества, не слушали радио, не слышали музыки, не читали книг и газет, даже не ходили в местную школу-четырехлетку. Редкие учились в Долгомостовской десятилетке, но никто не поступал в техникум или институт. Нас, ссыльных, они называли «фашистами».
В сентябре 1952-го я бросила выходить на работу, ссылаясь на беременность. И меня замучили судами. Вызвали в Покровский сельсовет на показательный суд, судили поздно вечером, последнюю. От Покровки до Панакачета я ночью шла по лесу одна, не зная дороги, хотя уже был октябрь и лежал снег. Никто в Покровке меня не приютил.
Ещё раз меня вызвали в суд в Долгий Мост 15 декабря 1952 года, за полтора месяца до рождения дочери. А я с большим животом пришла к судье и сказала: «Отправляйте в тюрьму, я там хотя бы спокойно выношу ребенка». От меня отстали.
Панакачетские жительницы рожали детей дома, как и я, хотя в деревне жил фельдшер из ссыльных военфельдшеров, спившийся до белой горячки, но врачебной помощи от него не было никакой. Последствия для нас были такие: моей дочери после рождения никто не обработал глаза, они загноились и закрылись».
До начала 1955 года Тарас Юшкевич пытался добиться пересмотра его дела. Наконец 14 мая 1955 года его реабилитировали, Антонина Ивановна в феврале 1956-го была амнистирована, и семье удалось вернуться в Киев. Трехкомнатную квартиру в Печерском районе, отобранную у Т.В. Юшкевича при аресте, не возвратили, пенсии удалось добиться с трудом. Жить было негде, лишь в 1957 году семье Тараса Юшкевича, репрессированного военачальника, героя гражданской войны, была выделена комната в четырехкомнатной пустой квартире. Антонина Ивановна вспоминала: «Квартира эта предназначалась Кузьме Хомутскому, родственнику командующего Киевским военным округом. Хомутский тут же перевез туда свою семью. Уж и разозлились при виде нас они!
Кузьма начал меня выселять, т.к. я не была ещё реабилитирована, а лишь амнистирована: «Тебе тут жить не положено!»
Жена его ежедневно бросала что-то в наш чайник и кастрюли, а мы не могли понять – что творится с пищей? В начале 1959 она отравила меня и дочь, и Тарас Юшкевич проводил нас в Крым, где мы и пробыли до конца года, пока не получили отдельную двухкомнатную «хрущевку» с помощью генерала Белоцерковского».
Хотя Антонину Ивановну амнистировали, но к работе по специальности не допускали вплоть до декабря 1962-го, когда ее реабилитировали «за недоказанностью состава преступления». С 1962-го года она до пенсии проработала 14 лет в Киевском Политехническом институте преподавателем английского языка.
Тарас Васильевич Юшкевич, прошедший через три войны, дослужившийся до трех ромбов в петлицах и ставший доходягой на прииске «Ледяной», умер 3 декабря 1981 года от инфаркта головного мозга. Умер, так и не дождавшись окончательной реабилитации Антонины Ивановны. И лишь через 37 лет после ареста, в 1988 году, уже при перестройке, наступила окончательная реабилитация А.И. Родиной – «за отсутствием состава преступления».
Спасибо Анне Юшкевич за материалы и возможность публикации.