Тукай был для артистов своим и любил сцену. Он своими стихами давал артистам духовную пищу, умел нас успокоить.
Он на все смотрел спокойно и с некоторым хладнокровием, характером он отличался от других людей. Держался он как очень спокойный человек, только любил одиночество. От женщин держался подальше, стеснялся их. Некоторые говорят, что он не любил женщин, но это не верно. Тукай по-настоящему уважал женщин, относился к ним с почтением, но в то же время смущался при них. У него была очень красивая возлюбленная по имени Зайтуна, он даже ей старался не попадаться на глаза. А сам посвящал ей стихи: «От возлюбленной бегу, как от Шурале!» – эти строки были о любви к ней. Он был человеком с неповторимой утонченной природой. Тукай не возносился, но в то же время не забывал о человеческом достоинстве.
Однажды я возвращалась из театра, окончив свою работу. По дороге мне повстречалась группа незнакомцев. По виду они были обитателями притона, описанного Тукаем в «Новом Кисекбаше». Они шли за мной и говорили мне вслед разные гадости:
– Вот она, театральная развратница, прибить бы ее, лишить ее жизни – дело богоугодное!
Тут они стали меня преследовать. Я в страхе побежала от них и еле добралась до дома. Всю ночь их слова стояли у меня в ушах, я не могла уснуть.
Утром ко мне пришли артист Кулалаев и Тукай. Кулалаев посмотрел на меня:
– Волжская, почему у вас красные глаза, что-то случилось? – спросил он.
Я им рассказала о вчерашнем происшествии. Тукай не проронил ни слова, взял лист бумаги и что-то написал, а затем положил лист передо мной. Я прочла и тут же с улыбкой сказала: «Спасибо, Тукай эфэнде!» Он написал мне следующие стихи:
Люби ты жизнь, люби народ,
Люби народна светлый мир,
Все мы умрем – черед придет,
И не жалей порфир.
Всегда будь щедрою душой,
Насмешкам улыбнись,
Пусть топчут, ядом изойдут,
Ты Музой обернись.
(Это стихотворение С. Сунчелея, близкого друга Г. Тукая. Это подтвердил доктор филологических наук Зуфар Рамиев – прим. ред. ).
Мне показались эти его стихи такими красивыми и душевными, что я почувствовала себя словно заново рождённой. Страдания рассеялись, он мне придал новые силы, новое вдохновение.
Довольно часто Тукай так делил с нами радости и печали.
Однажды я пригласила Тукая вместе с другими артистами на свой день рождения. Несмотря на то, что он не любил натягивать галстук и ходить в гости, он отозвался на моё приглашение без всяких капризов. Он был в своей простой одежде – чёрной тужурке. Я очень обрадовалась его приходу. В этот день в моей комнате было много цветов. Немного посидев, Тукай подошёл к цветам, посмотрел, вдохнул аромат, а затем вынул из кармана веточку ландышей.
– Вот я очень люблю эти цветы. У ландышей прекрасный аромат, да и сами они очень красивые. Возьмите, Волжская, вложите их в свой букет, – сказал он и протянул мне цветы. А сам в этот момент густо покраснел, будто сделал что-то непозволительное. Я, заметив, как он краснеет, ничего не ответила, чтобы не смущать его. Цветы Тукая я хранила до 1918 года. В когда в 1918 году уезжала на фронт, все свои вещи мне пришлось оставить на квартире. А когда я вернулась, уже ничего не осталось, белые разворошили город и ушли. Вот в этот год я рассталась с этими ландышами.
У Тукая было одно забавное выражение. Увидев пьяного, он говорил: «Он стал как “Иду куда я”». И на моем застолье он эту фразу повторил, когда один из наших артистов засобирался и начал уходить. Тукай ему: «Ты, вероятно, собрался куда-то, где можно стать как “Иду куда я”. Давай, ты сегодня туда не ходи. У нашей сценической дивы сегодня праздник. А её праздник – наш праздник». И артист не пошел никуда. У Тукая в этот день было какое-то особенное приподнятое настроение, он нас всех веселил, украшал наше застолье.
Еще один случай не уходит из моей памяти. Однажды меня позвали к телефону. Я подошла к трубке, спросила, кто, а в ответ услышала какие-то частушки:
«Белое ситцевое платье
Почему не носишь досыта,
Почем горишь, зачем страдаешь, –
Не помрешь ты никогда!»
Песня кончилась и связь прервалась. Я крайне удивилась:
– Что за дела? Кто это так шутит? – я решила, что этот кто-то из артистов решил меня разыграть. Вскоре пришел наш суфлёр Ахундов (Ахундов начал работать в «Сайяре» в 1907 году, он был не только суфлёром, но и выступал как артист. Создал немало интересных образов, правда, из труппы ушел довольно быстро – прим. ред.). Я ему говорю:
– Чего вы там шутите по телефону? Нашли забаву!
Ахундов рассмеялся:
– Туташ, разве вы не узнали? Человек, говоривший с вами – Тукай.
– Тукай? Почему он мне сказал, что я никогда не помру?
– Потому что Тукай хочет, чтобы вы жили вечно.
Оказалось, что артисты до этого сидели и обсуждали наши жизненные трудности, когда к ним зашел Тукай и присоединился к разговору.
– Мы-то сдюжим как-нибудь, мы – мужики, а вот Волжской очень трудно, она девушка, и она задумывается! – сказали ему артисты. Посидев немного, Тукай вышел, пошел к телефону, попросил позвать меня и произнёс вышеизложенные строки. Тем самым он показал, как близко он принимал боли артистов, умел войти в их положение. До последнего своего дня он оставался другом артистов, другом сцены.
( «Советская литература». – 1946. – №4).