часть третья
Анкета. Ордер на арест. Второй - на обыск. Доносов нет, допросов свидетелей тоже. Начато дело 27.11. 1937 года. После - пауза на целых четыре месяца, а 22.03.1938-го - заяление, на имя начальника оперативной группы , подписанное узником Белоцерковской тюрьмы. Служил у деникинцев. Потом дезертировал из Красной Армии. С 1928 года немецкий шпион. Вредительство на работе зоотехником, уничтожение молодняка. И перед подписью узника - подписью другим почерком! - такая концовка:
«Моя работа как шпиона и двуручника должна быть строго наказанна, пишу чистосердечное признание и прошу оставит меня в живых и дать возможность стать на путь исправления».
Это я записал. Ошеломленный болью, ухватился после этого за показания сослуживцев брата, взятые под конец пятьдесят шестого года. Также выписал главное. Прежде всего то - с очной ставки.
Ветеринар Клисенка, в один день с Володей арестован за совместное вредительство на работе, к чему потом ему добавились еще «антисоветские анекдоты», через два месяца после очной ставки был выпущен из тюрьмы, a в октябре пятьдесят шестого засвидетельствовал, «как коммунист », что на той очной ставке:
«... Браль подтвердил о тех словах. Меня очень сильно били, и мне пришлось во всем сознаться. Наблюдая за ним, я увидел, что он очень подавлен и ко всему безучастен. А еще он сказал «Знаешь сколько я на себя наговорил! Теперь я точно покойник.И еще он производил впечатление полоумного человека ».
В комнату к товарищу, который снимал с меня протокол, к нему молчаливого сотрудника начали заходить то один, то другой, и поговаривали про обед. Меня с папкой оставить одного, конечно, они не могли, и я начал торопиться. Но все же из свидетельств брата других сослуживцев в пятьдесят шестом успел кое-что выписать.
Я сазванился с другом, к которому пообещал зайти отсюда, и не подумал сразу, почему он удивился, что я не стал слушать, как мне лучше доехать до него, сказал, что дойду пешком.
А тогда я шел - сначала вниз по крутому переулку,с зауженным высоким забором какого-то строительства, а потом долго, очень долго по людной, шумной улице. И в моей одержимой душе повторялись то черные, то светлее пятна с той окаянной папки, то записанные мной, то нет. Концовка «заявления», подписанная другим почерком, - та последняя просьба.
Узенькая бумажка, не первый и не второй, а то и не третий или четвертый, тускло-чумазый экземпляр из-под машинки, куда персональное вписано от руки, a все подписано красным карандашом и закреплено треугольной печатью - о том, что «приговор приведен в исполнение ».
Слова брата с двойной подачи - через Клисенку и того, кто протоколировал: «! Знаешь сколько я на себя наговорил! Теперь я точно покойник ...»
Еще один, Гаценка, директора совхоза, в котором Володя работал раньше, в другом уголке Киевщины:
«Работал Браль добросовестно, все у него было в образцова порядке. Всем своим поведение он создавал впечатление лояльно настроенного по отношение к советской власти человека ».
Обычные, протокольно будничные слова. Может, они и говорились людьми, которые свидетельствовали, дословно так, а скорее служебно записывались "А мне они звучали так по-человечески, так высоко, содержательно, были такой светлой разрядкой в невыносимой черноте, что я, как только вышел из старого кирпичного дома прокуратуры, спускаясь по крутому переулку, заплакал от счастья такого хода в деле, от благодарности тем людям ...
Дойдя наконец до друга, я начал звонить по городской справочной, искать телефоны тех, чьи адреса записей. Один из Васильхава, другие два киевляне. Оказалось, что телефонов квартирных нет. А идти искать людей я в тот день не мог.
Назавтра утром, по телефону прощаясь со следователем, чего я не смог сделать вчера в прокуратуре, так как он куда-то ушел, я спросил о тех, кого хотел поблагодарить. Он ответил, что все они уже не мертвы. Об этом я сам вчера, остыв, подумал: где там - девятьсот первый, девятьсот третий, девятьсот шестой годы рождения ... Положив телефонную трубку, я сказал сам себе - почему-то по-польски, как выдохнул:
-Вечная им память...