«Голубчик Павел», несмотря на дружбу с «голубчиком Антоном», - а слово это было у них, как будто одно на двоих, - в Загора больше не вернулся. Он был по натуре не деревенский,еще больше нашего, хотя и не такой энергичный и оборотистые. Можно сказать: медведь наоборот - ведь он, когда женился, намеревался по научению родни жены, заняться хозяйством, но вздыхал: «Эх, если бы это так, как медведь на зиму, заснуть на все лето, а на зиму проснуться и - на теплую печь! .. »
Правда ,он деревенские корни , оставшись в городе, не обрубал. На свою землю прислал нам заверенное польским консульством в Киеве поручение на временное пользование - все же с надеждой на пресловутый «всякий случай». Польские власти пытались землю ту у нас забрать, как имущество чужака, а мы судились с казной вплоть до прихода другой власти. Тогда уж Миша, польский солдат, который по обмену вернулся из немецкого плена в ноябре тридцать девятого, пошел с тем поручением в сельсовет: берите, товарищи, землю советского гражданина. Шкуры те пошли по людям, a Миша с Колей были рады, что так сейчас не раскулачат, не вывезли, хотя на это и своего собственного хватало, а в дополнение - я был в Германии ...
Кстати, летом сорок первого, когда пришла оккупация,
в оставшемся сельсовете наши знакомые видели списки людей, которых не смогли вывезти на восток. Там значилась и наша семья, еще две семьи, в том числе и вдовы беднячки Турчихи с детьми, два старших сына которой также были в польской армии в плену.
Дядиным домом, кладовкой, погреб, хлевом и гумном, пользовались дальние родственники, а потомвсе еще живя в Польше, он написал нам , что бы продали здания и деньги выслали ему, так как и живется туго, и болеют жена и внук. Помню как с удовольствием, послал те злотые, а также помню и недоумение, с которым читал дядины радостно-благодарные каракули с перечнем тех обычных и не очень дорогих в нашем городке вещей, которые там, в Советах, покупаются через загадочный, экзотический «Торг» . Скажем, белье, штаны, ботинки ...
После войны старому не улучшалось ...Да он оставался самим собой, все еще службист.
Нам он сказал, что освободится в шесть часови будет нас ждать. А пока что, как мы поняли, он на работе. У людей которые идут через калитку нужно проверить перронный, кому ответить на вопрос, что он в это время, говоря с нами, и делал.
Случилось так,
что мы, без вины виноватые, вечером припоздали к нему. И тут я вспомнил то, что слышалось о дяде от старших домашних: что и нервный он, и обидчивый, и резкий бывает, хотя и душевный человек, и любил петь песни, особенно со своей крестницей, нашей Вилитой. Это в Загора, когда он туда приезжал, и в Одессе, где она училась шить, a в войну и беженкой была. На нас он обиделся, поворчал, что мы «нашли роднее», а здесь ужин давно готов, соседи приглашены. Мы с женой заволновались, но он быстро отошел и успокоился. Под жареную скумбрию, которая действительно остыла, под помидоры, кабачки и другие объедения мы выпили маленькими стаканами красного вина, от чего Одесса теплее слилась с Украиной, а оттуда - и с нашими родными местами.
Он говорил по-Одесский.
«Я слышал за тебя по радио, но думаю: нет напишу! Кто чей племянник - я твой или ты мой? Почему Улита мне пишет, а ты что - не можешь?»Волна когда-нибудь, говорил:« Это - тот парень ». «Слушай, голубчик, сюда ...» К Нины моей обращался «мадамачка». «Внучаньку», как и на перроне, погладил по голове. Пожаловался на свою пенсию: шестьдесят лет в одном депо, а платят копейки. «Обидно, голубчик Ваня! А все равно - когда приболею , не выйду, так и кажется, что там без меня все поезда повстали! .. "Через множество небелорусских лет прорывался т наша, Загорск. «Колхоз там хотят делать? Так же из наших гор трактора к черту поразваливаются! »А еще такое, совсем уже свое:
«Ванячко, сердце мое все болит. Стар я, одинок... »
Его квартиранты, пожилая бездетная пара, что с приготовлением ужина помогали, скромно простились и пошли, я наконец спросил - вполголоса, подождав...
- Дядя Павел, как же это с Володей нашим случилось?
Старый, заслуженный рабочий, портрет которого висит на вокзале, отец двух коммунистов, старший из которых еще и герой, он ответил мне совсем «по-старорежимному», не очень вежливо:
- жиды партийные погубили его, вот как!...
Так мы с женой во второй раз за день услышали то, чего не было в письмах. Что какой-то М., партийный секретарь, еврей, когда Володя, заведующий совхозного отделения, по справедливости вычеркнул его из списка на награждение, исподтишка написав исторически «куда надо». Были у него и связи, и помощники, на беспартийного «поляка», родня которого за границей, да еще «помещики», того «куда надо» хватило ...