Отражение

1. Утро, которое началось не так

Катя проснулась за десять минут до будильника.

Это было странно само по себе. Она никогда не просыпалась сама — только под истошный вой телефона, который приходилось ставить на тумбочку в трех метрах от кровати, чтобы заставить себя встать. Но сегодня она открыла глаза, посмотрела в потолок и поняла: что-то не так.

Она лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину. В квартире было спокойно. За окном начинался серый осенний день, ветер гнал по стеклу мелкие капли дождя. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Обычные звуки. Обычное утро.

Но внутри было что-то. Какое-то смутное, неопределенное беспокойство. Будто кто-то провел пальцем по ее позвоночнику, оставив после себя холодную дорожку. Будто что-то в мире сместилось на миллиметр, и она чувствовала это всем телом, но не могла объяснить.

— Глупости, — сказала она вслух, чтобы разорвать тишину.

Голос прозвучал хрипло, непривычно. Будто не ее.

Она села на кровати, свесила ноги, поежилась от холода. Пора включать отопление, но управляющая компания, как всегда, тянула до последнего. Она нашарила ногами тапочки, встала и пошлепала в ванную.

Обычный утренний ритуал. Она знала его наизусть, могла бы проделывать с закрытыми глазами: свет, зеркало, зубная щетка, расческа. Но сегодня, когда она подошла к зеркалу и включила свет, что-то заставило ее замереть.

Из зеркала на нее смотрела она.

Ну да, конечно, она. Те же каштановые волосы, та же родинка над губой, те же серые глаза, которые сейчас щурились от яркого света. Все было правильно. Все было на месте.

Но что-то было не так.

Катя наклонила голову. Отражение повторило движение. Она моргнула. Отражение моргнуло. Она провела рукой по волосам, поправляя спутанные после сна пряди. Отражение сделало то же самое.

Она смотрела на себя, и странное чувство не проходило. Будто смотришь на знакомое лицо, но не можешь вспомнить, как его зовут. Будто видишь себя со стороны и не узнаешь. Будто…

Она вдруг вспомнила детство. Ей было лет семь, и старший брат рассказал ей страшилку: если резко повернуться к зеркалу, отражение не успеет за тобой. На секунду — долю секунды — ты увидишь там не себя, а кого-то другого. Ту, что живет по ту сторону стекла. И если поймать этот момент, можно загадать желание. Но если не успеть отвернуться, она вытащит тебя внутрь, а сама выйдет наружу.

Они тогда часами стояли перед зеркалом, резко поворачиваясь, пытаясь поймать этот миг. Ничего не получалось, конечно. Но страх остался. Где-то глубоко, на самом дне сознания, там, где живут детские страхи, которые никогда не проходят до конца.

Катя мотнула головой, отгоняя глупые мысли. Ей двадцать семь лет, она архитектор, у нее серьезная работа, важный проект, встреча с подрядчиком в десять утра. У нее нет времени на детские страшилки.

Она взяла зубную щетку, выдавила пасту, начала чистить зубы. Глядя в зеркало, механически двигала щеткой. Отражение двигалось синхронно. Все было нормально.

Но когда она закончила и убрала щетку, ее взгляд зацепился за что-то. Она снова посмотрела на свои руки. Обычные руки. Пальцы, ногти, кутикула, которую она вечно забывает убирать.

Она сжала правую руку в кулак. Отражение сделало то же самое.

Она разжала. Отражение разжало.

Она снова сжала.

И тогда она увидела.

Ее пальцы сжались в кулак плотно, как всегда. Но в отражении кулак был таким же, за исключением одного: мизинец остался выпрямленным. Не сжался вместе с остальными. Торчал в сторону, неестественно, нелепо.

Катя замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Она смотрела на отражение, на этот странный, неправильный кулак, и не могла отвести взгляд. Она сжала кулак снова. Отражение сжало. Мизинец снова торчал.

— Что за… — прошептала она.

Она протерла глаза. Сильно, до искр. Посмотрела снова. Сжала кулак. На этот раз все было правильно. Мизинец был на месте, согнут вместе с остальными. Идеальное отражение. Ничего странного.

— Недосып, — сказала она вслух, и голос ее прозвучал слишком громко в тишине ванной. — Просто недосып. Надо меньше работать. И спать больше шести часов.

Она умылась холодной водой, вытерлась, посмотрела в зеркало еще раз. Отражение было послушным, правильным, скучным. Никаких оттопыренных мизинцев. Никаких странностей.

Катя выдохнула. Сердцебиение постепенно возвращалось к норме.

— Глупости, — повторила она, выключая свет в ванной.

Но в глубине души, где-то там, где жили детские страхи, что-то шевелилось. Что-то подсказывало ей: то, что она видела, было настоящим. И это не закончилось. Это только начало.

2. Фиат, зеркала и царапина

Мысль о том, чтобы вызвать такси, мелькнула и исчезла. Катя не любила такси. Не любила сидеть на пассажирском сиденье, чувствуя, что не контролируешь ситуацию. Не любила чужих людей в своей машине — а такси, даже самое дорогое, всегда было чужой машиной. Не любила ждать, торговаться, объяснять маршрут.

Поэтому она спустилась на подземную парковку, где стоял ее старенький фиат. Машина была ровесницей ее студенческих лет, куплена на первые заработанные деньги, и Катя относилась к ней с той особой нежностью, которую люди испытывают к вещам, пережившим с ними многое.

Фиат завелся с третьей попытки. Это было нормально. Влажные осенние утра всегда давались ему тяжело. Катя привычно выжала сцепление, дала газу, выехала с парковки.

— Надо бы в сервис, — пробормотала она, паркуясь у светофора. — Масло поменять, свечи. И тормозные колодки уже который месяц пищат.

Она говорила это себе каждое утро. И каждый вечер забывала, потому что после работы сил не оставалось ни на что, кроме как упасть на диван и смотреть в потолок.

Она привычно отрегулировала сиденье — кто-то из соседей по парковке, видимо, случайно задел рычаг, и спинка оказалась чуть ниже, чем нужно. Потом поправила зеркала. Левое, правое, салонное.

И тут она увидела.

В салонном зеркале, в том, что показывает заднее стекло и часть ее собственного лица, на ее носу была царапина. Длинная, красная, от переносицы почти до кончика. Как будто кто-то провел по ее лицу острым предметом.

Катя замерла. Рука, тянувшаяся к рычагу переключения передач, повисла в воздухе. Она смотрела на свое отражение, на эту царапину, и не могла понять.

— Откуда? — прошептала она.

Она подняла руку, провела пальцами по носу. Кожа была гладкой. Никакой царапины. Ни шероховатости, ни боли, ничего.

Она посмотрела в зеркало. Царапина была.

Посмотрела на свои пальцы. Ни крови, ни припухлости.

В зеркало. Царапина.

Катя закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Открыла.

Царапина исчезла. В зеркале было ее обычное лицо — бледное после бессонной ночи, с легкой припухлостью под глазами, но абсолютно целое.

— Пора отдыхать, — сказала она вслух. — Режим. Сон. В отпуск, черт возьми.

Она включила первую передачу и выехала на дорогу. В зеркала она больше не смотрела.

Но руки на руле дрожали.

3. День, который тянулся вечность

Офис встретил ее привычным хаосом.

На столе громоздились чертежи, которые нужно было проверить до обеда. В почте — письмо от заказчика с новыми правками, которые превращали уже утвержденный проект во что-то совершенно иное. На телефоне — пять пропущенных от подрядчика, который явно хотел обсудить что-то срочное.

Катя включила компьютер, налила себе остывший кофе из турки, стоявшей на подогреве с прошлого вечера, и уставилась в монитор. Глаза слезились. Голова гудела.

— Ты сегодня бледная, — заметила Марина, ее коллега и единственный друг в офисе. — Не заболела?

— Не спала, — коротко ответила Катя.

— Опять проект? Ты бы себя берегла. Им всем лишь бы побыстрее, а ты потом в больнице окажешься.

Катя кивнула, не слушая. Перед глазами все еще стояло утреннее отражение. Мизинец, который не сгибался. Царапина на носу. Глупости, конечно. Галлюцинации от недосыпа. Но внутри было неспокойно.

Встреча с подрядчиком началась в десять и длилась два часа. Они обсуждали усиление фундамента, гидроизоляцию, вентиляционные шахты. Катя говорила, спорила, доказывала, убеждала. Подрядчик был упрямым, но она знала свое дело, и в итоге он согласился со всеми ее правками.

Потом была встреча с заказчиком — тем самым, привередливым, который менял требования каждую неделю. Катя показывала ему новые эскизы, объясняла, почему нельзя сделать так, как он хочет, потому что это противоречит строительным нормам. Он недовольно кривился, но кивал.

Потом — две встречи в офисе с будущими клиентами. Молодая пара, которая хотела дом в стиле хай-тек, и пенсионерка, которая мечтала о даче с верандой, где можно будет пить чай и смотреть на закат.

Обед Катя пропустила. Просто забыла. В суматохе, в бесконечных встречах, в правках и чертежах она выпила еще одну чашку кофе, съела печенье, которое Марина сунула ей в руку, и продолжила работать.

К шести вечера голова раскалывалась так, что перед глазами плыли разноцветные круги. Катя поняла: еще немного — и она сорвется. Наорет на кого-нибудь, расплачется, сделает что-то, о чем потом пожалеет.

Она собрала вещи, выключила компьютер и вышла из офиса, не попрощавшись с коллегами.

4. Кафе и кольцевая дорога

Идея поехать в кафе пришла внезапно. Катя стояла на парковке, держась за дверцу машины, и понимала, что у нее нет сил готовить. Нет сил даже на то, чтобы зайти в магазин и выбрать что-то готовое. Она просто не могла. Тело отказывалось подчиняться.

Было кафе недалеко от дома, уютное, с мягкими диванами и вкусными салатами. Она иногда заезжала туда после тяжелых дней. Сегодня был именно такой день.

Дорога до кафе вела через окружное кольцо вокруг города. Катя знала эту дорогу наизусть: выезд с парковки, поворот налево, три светофора, потом съезд на кольцо, пять километров по верхнему уровню, съезд в спальный район, и вот оно — кафе, утопающее в огнях рекламных вывесок.

Она выехала на кольцо. Движение было плотным, но не стоячим — час пик уже прошел, и машины шли ровным потоком, соблюдая дистанцию. Катя включила радио, чтобы заглушить шум в голове. Из динамиков лилась какая-то знакомая песня, но слов она не разбирала.

Мысли путались. Утренние странности казались теперь далекими, почти нереальными. Ну подумаешь, померещилось. Кто из нас не видел того, чего нет, когда спишь по четыре часа в сутки? Катя почти убедила себя, что все в порядке.

Она подъезжала к последнему светофору перед съездом. Оставалось проехать перекресток, и через двести метров — поворот.

И тут на заднем сиденье в сумочке запиликал телефон.

Звук был резким, неожиданным. Катя вздрогнула. Она не помнила, чтобы клала сумку на заднее сиденье. Обычно она ставила ее на пассажирское кресло или на пол. Но сегодня, видимо, бросила на заднее.

Телефон пиликал настойчиво, требуя внимания.

Катя повернула голову. Всего на секунду. Просто чтобы посмотреть, где сумка, чтобы понять, можно ли дотянуться до нее на ходу или лучше остановиться.

Она повернула голову.

И в этот момент мир взорвался.

Удар пришел откуда-то слева. Катя не видела, что это было — другая машина, вылетевшая на встречную? Фура, не справившаяся с управлением? Она не знала. Она только почувствовала, как что-то огромное, железное, неумолимое врезается в ее маленький фиат, и мир начинает кружиться.

Металл заскрежетал, стекла разлетелись тысячью осколков, и в этом хаосе, в этом аду звуков и боли, Катя успела подумать только одно: «Как же глупо. Из-за телефона».

А потом была темнота.

Глубокая, теплая, уютная темнота. В ней не было боли. Не было страха. Не было ничего. Только тишина и покой.

Катя провалилась в эту темноту, как в перину, и ей не хотелось оттуда выходить.

Но где-то далеко, на самом краю сознания, кто-то звал ее. Тихий, настойчивый голос. Он звал по имени, и Катя не могла его игнорировать.

Она начала всплывать. Медленно, с трудом, будто пробиваясь сквозь толщу воды. Сначала появились звуки: монотонный писк, шорох шагов, приглушенные голоса. Потом ощущения: холодный воздух на коже, что-то твердое под спиной, резкий, неприятный запах.

И потом — боль.

5. Боль

Катя открыла глаза.

Боль была первой, что она осознала. Не просто головная боль, а что-то всеобъемлющее, пульсирующее, заполнившее собой все пространство черепа. Казалось, кто-то засунул ей в голову раскаленный шар, и он медленно вращался, касаясь стенок, прожигая их насквозь.

— Боже, — прошептала она. — Как болит…

Губы были сухими, потрескавшимися, язык — ватным. Она попыталась поднять руку, чтобы дотронуться до лба, но рука не слушалась. Слишком тяжелая. Слишком далекая.

— Как же болит… — повторила она, и слезы потекли по щекам, обжигая кожу.

Она лежала, глядя в белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Запах лекарств и стерильности. Больница. Она поняла это не сразу, а когда поняла, в голове прояснилось ровно настолько, чтобы испугаться.

Она попыталась повернуть голову — и застонала от боли. Медленно, осторожно, она осмотрела палату. Небольшая комната, одна койка, тумбочка, капельница рядом. На спинке кровати висел больничный халат. Ее одежды нигде не было.

— Есть кто? — попыталась крикнуть она, но из горла вырвался только хрип.

Дверь открылась. На пороге стояла медсестра — молодая девушка в накрахмаленном колпаке, с круглым добрым лицом.

— Очнулись! — воскликнула она. — Лежите, не двигайтесь. Я сейчас, я позову врача.

Она исчезла так же быстро, как и появилась. Катя осталась лежать, глядя в потолок, и пыталась собрать воспоминания воедино. Авария. Она помнила аварию. Удар, стекло, темнота. Но что было после? Сколько времени прошло? Что с ней? Что с машиной?

Дверь открылась снова. В палату вошел высокий мужчина в белом халате, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Он держал в руках карту и улыбался той спокойной, профессиональной улыбкой, которой врачи успокаивают пациентов.

— Здравствуйте, Екатерина, — сказал он, подходя к кровати. — Вы меня слышите? Вы понимаете, где вы?

Катя смотрела на него, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова кружилась, комната плыла.

— Больница? — спросила она.

— Да, вы в больнице. Это тридцатая городская, отделение нейрохирургии. Вы попали в аварию, но сейчас все уже позади. Как вы себя чувствуете?

— Голова… очень болит, — выдавила она. — Что со мной, доктор? Что-то серьезное?

Мужчина присел на край кровати, заглянул ей в глаза, проверил реакцию зрачков.

— Скажите, вы помните, что случилось?

— Авария. Я помню удар. А потом… темнота. И все.

— А что было до аварии? Вы помните, куда ехали?

Катя закрыла глаза. Воспоминания возвращались обрывками. Работа, усталость, кафе. Она хотела поехать в кафе.

— Я ехала ужинать. После работы. У меня был тяжелый день.

— Хорошо. Это хороший знак. Память возвращается.

— Доктор, — Катя открыла глаза и посмотрела на него с тревогой. — Что со мной? Я… я чувствую, что что-то не так.

Врач помолчал, потом улыбнулся шире.

— Знаете, Екатерина, вы счастливая женщина. Машина ваша — в смятку. Я видел фотографии с места аварии. Если честно, я не понимаю, как вы вообще выжили. Водитель, который в вас влетел, ехал на красный, на скорости под сто двадцать. Ваш фиат… ну, его больше нет.

Катя сглотнула. Горло пересохло.

— А я?

— У вас сотрясение головного мозга, средней степени тяжести. Царапина на носу от осколка стекла — она уже обработана, шрама не останется. И… — он замялся, глядя на ее правую руку. — И сломан мизинец на правой руке. Несложный перелом, без смещения. Заживет быстро.

— Мизинец? — переспросила Катя. Она посмотрела на свою правую руку. Та лежала поверх простыни, пальцы были чуть припухшими, и мизинец был зафиксирован маленькой шиной.

— Да, странно, конечно, — сказал врач. — При такой аварии, когда вся машина смята, человек вылетает из ремней, бьется головой, а у него — сломан только мизинец. Это… необычно. Но тем лучше для вас. Скоро поправитесь.

Врач встал, поправил карту.

— Я зайду позже. А сейчас отдыхайте. Вам нужен покой.

Он вышел. Медсестра заглянула, поправила капельницу и тоже исчезла. Катя осталась одна.

Она лежала, глядя в потолок, и в голове ее, сквозь боль и туман, начинало складываться что-то. Что-то важное. Что-то, что она должна была вспомнить.

Она медленно, с трудом подняла правую руку к лицу. Пальцы дрожали. Мизинец был зафиксирован, не двигался. Остальные пальцы были свободны.

И тогда, в ту секунду, когда она смотрела на свою руку, на эту странную, нелепую шину, память вернулась.

Утро. Зеркало. Она стоит перед зеркалом и сжимает кулак. И в отражении кулак сжат неправильно. Мизинец оттопырен. Торчит в сторону, неестественно, нелепо.

А теперь посмотри на свою руку. На сломанный мизинец, который не двигается. На остальные пальцы, которые свободны.

Согни их, Катя. Согни в кулак.

Она сжала пальцы. Указательный, средний, безымянный — легко согнулись, коснулись ладони.

А мизинец остался торчать. Зафиксированный шиной, неподвижный.

Точно так же, как в зеркале.

Катя смотрела на свою руку, и сознание начинало мутиться. Не от сотрясения. От ужаса. Оттого, что она вдруг поняла: отражение не врало. Отражение показывало ей то, что должно было случиться. Оно показывало ей будущее. Или предупреждало о нем.

Но если отражение показало сломанный мизинец… что еще оно показало?

Катя вспомнила. Царапина на носу.

Она провела пальцами по лицу. На переносице, там, где в зеркале была длинная красная царапина, сейчас была наклеена маленькая полоска пластыря. Врач сказал: осколок стекла.

Все совпало.

Катя закрыла глаза. Сердце билось где-то в горле, и сквозь боль, сквозь страх, сквозь лекарственный туман пробивалась одна-единственная мысль.

Отражение знало. Отражение знало заранее.

И оно пыталось ей сказать. Оно показывало ей. Мизинец, который не сгибается. Царапина на носу. Это были не галлюцинации. Это были предупреждения.

Но она не поняла. Она не поняла, что зеркало говорит с ней. Она списала все на усталость, на недосып, на «глупости».

И теперь она здесь. В больнице. Со сломанным мизинцем. И с вопросом, который будет жечь ее изнутри еще очень долго.

Почему зеркало предупреждало ее?

И что оно покажет ей в следующий раз?

6. Тонкая грань

Катя лежала в палате и смотрела в потолок. Шторы были задернуты, свет приглушен, в палате царил полумрак. Она попросила медсестру убрать зеркало. Сказала, что от него отсветы, что болит голова. Медсестра пожала плечами, но вынесла.

Зеркала в палате больше не было. Но Катя все равно чувствовала его. Где-то там, за стеной, за дверью, в другой комнате. Оно ждало. Оно всегда ждет.

Она думала о том, что произошло. О том, как много знаков она пропустила. Как много раз мир пытался до нее достучаться, а она отмахивалась, списывала на усталость, на «показалось».

Вспомнила детство. Брат, зеркало, игра в «поймай отражение». Тогда она не верила. Смеялась, говорила, что это глупости. А теперь?

Теперь она не знала, во что верить. Все, что она считала незыблемым — реальность, причинно-следственные связи, границы между возможным и невозможным — все это дало трещину. Тонкую, едва заметную, но необратимую.

Она вспомнила, как в детстве бабушка говорила: «Не смотрись в зеркало ночью, не подходи к нему, когда спишь, не оставляй его открытым, когда в доме покойник». Она тогда смеялась. Суеверия, глупости, темнота.

А теперь?

Теперь она знала: зеркала видят больше, чем мы. Они помнят то, что было. Они предчувствуют то, что будет. И иногда, очень редко, они показывают это нам. Если мы готовы увидеть.

Катя подняла правую руку, посмотрела на зафиксированный мизинец. Тот самый, который в зеркале не сгибался. Она сжала остальные пальцы в кулак, и мизинец остался торчать. Точь-в-точь как в том отражении.

Отражение знало.

Но зачем оно показало? Чтобы предупредить? Или чтобы подготовить? Или… чтобы сказать что-то еще? Что-то, что она не поняла?

Катя закрыла глаза. В темноте за веками ей почудилось, что она снова видит то зеркало. Свое лицо. Свои глаза. И странный, неправильный кулак.

— Что ты хотела мне сказать? — прошептала она в пустоту.

Но зеркала не было. И ответа не пришло.

7. Возвращение

Катю выписали через неделю. Врач сказал, что восстановление идет хорошо, что сотрясение прошло без последствий, что мизинец срастется правильно. Он улыбался, пожимал ей руку, желал здоровья.

Она улыбалась в ответ. Благодарила. Кивала.

Но когда машина такси остановилась у ее дома, она не сразу вышла. Сидела, смотрела на подъезд, на окна своей квартиры на третьем этаже. Горел ли там свет? Она не помнила, оставила ли его перед уходом.

— Выходить будете? — спросил таксист.

— Да, — сказала она. — Да, конечно.

Она вышла, расплатилась, вошла в подъезд. Лифт не работал — он вечно ломался. Она поднялась пешком, держась за перила, потому что голова все еще кружилась.

Квартира встретила ее тишиной. Запахом пыли и закрытого пространства. Катя прошла на кухню, поставила чайник, села за стол.

И тут взгляд ее упал на зеркало. Оно висело в прихожей, и из кухни был виден его край. Катя смотрела на этот край, на тусклое стекло, на раму, которую она выбрала сама три года назад.

Она должна была подойти. Должна была посмотреть. Убедиться, что все в порядке. Что теперь, после аварии, после всего, отражение снова стало обычным, послушным, безопасным.

Она встала.

Медленно, как на казнь, пошла в прихожую.

Зеркало висело на своем месте. Старое, знакомое, чуть выцветшее на углах. Катя остановилась перед ним, сжала кулаки. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.

Она подняла глаза.

Из зеркала на нее смотрела она. Бледная, похудевшая, с синяками под глазами. В больничной одежде, которую еще не успела снять. С пластырем на переносице. С зафиксированным мизинцем на правой руке.

Катя смотрела на отражение. Отражение смотрело на нее.

Она медленно подняла левую руку. Отражение подняло.

Она сжала левую руку в кулак. Отражение сжало.

Она посмотрела на правую руку. На сломанный мизинец. Отражение сделало то же самое.

Все было правильно. Все было послушно. Все было так, как должно быть.

Катя выдохнула. Слезы облегчения потекли по щекам.

— Все в порядке, — прошептала она. — Все хорошо.

Она уже хотела отвернуться, но что-то заставило ее замереть. Что-то на краю зрения. Что-то, что было не так.

Она посмотрела внимательнее.

В зеркале, за ее спиной, в глубине коридора, что-то двигалось. Тень. Или не тень. Что-то, чего не было в реальности.

Катя замерла, не дыша.

Она медленно повернула голову, посмотрела назад. Коридор был пуст. Стены, пол, вешалка, старая обувь. Никого.

Она снова посмотрела в зеркало.

Тени не было. Все было нормально.

Катя стояла, глядя на свое отражение, и не могла пошевелиться. Она знала. Она знала, что видела. И знала, что это не показалось.

Зеркало снова говорило с ней. Только теперь она не знала, что оно пытается сказать. И боялась узнать.

Она протянула руку и накрыла зеркало тряпкой, которая висела на вешалке. Просто накинула, как делала ее бабушка, когда в доме случалось горе.

Потом вернулась на кухню, села за стол и долго сидела, глядя на закрытое зеркало.

Она знала, что не сможет жить, как раньше. Что теперь каждый раз, подходя к зеркалу, она будет искать. Искать то, что не совпадает. То, что не так. То, что пытается ей сказать.

И она знала, что однажды найдет.

И что тогда… тогда она, возможно, поймет, что отражения всегда были реальнее, чем она думала. Что за стеклом есть кто-то. Или что-то. И что оно ждет.

Всегда ждет.

8. Послесловие

Катя не выбросила зеркало. Она не могла. Что-то не позволяло ей это сделать. Что-то, что жило где-то глубоко, на границе сознания и подсознания, подсказывало: зеркало нужно. Оно — связь. Связь с чем-то, что она пока не понимает. С чем-то, что пытается до нее достучаться.

Она закрыла его плотной тканью. Ткань висит уже полгода. Катя не снимает ее. Не смотрит в зеркало. Умывается в ванной, где зеркала нет — она сняла его на следующий день после выписки. Выходит из дома, не глядя на витрины. Избегает отражающих поверхностей.

Она знает, что это не решение. Знает, что зеркала повсюду. Что рано или поздно она снова увидит то, что не должна видеть. Что отражение найдет ее, даже если она прячется.

Но пока она оттягивает этот момент.

Пока она учится жить с этим знанием. С тем, что за стеклом есть кто-то. Кто-то, кто знает будущее. Кто-то, кто пытается говорить с ней. Кто-то, кто показал ей сломанный мизинец и царапину на носу. И кто, возможно, покажет что-то еще. Когда-нибудь. Когда она будет готова.

Или когда не будет.

Катя больше не сжимает кулаки перед зеркалом. Не пытается поймать момент, когда отражение отстанет. Она боится того, что может увидеть. Боится того, что однажды посмотрит в зеркало, а оттуда на нее посмотрит кто-то другой.

Кто-то, кто живет по ту сторону стекла.

Кто-то, кто ждал. Всегда ждал.

И кто, возможно, уже начал выходить.