1 декабря 1962 года генсек Никита Хрущев посетил выставку “30 лет МОСХА”, проходившую в Манеже. Художники в тревожном и волнительном ожидании подготовили для генсека кресло в центре зала: они готовились выслушать его мнение, ответить на вопросы, пообщаться на тему искусства. Вот что они услышали в тот вечер:
“Все это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю! … Запретить! Все запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю! Я говорю! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!”
Осмотр картин Хрущевым сопровождался эпитетами “говно”, “дерьмо”, “мазня”. В западной прессе даже писали, что Хрущев срывал картины со стен.
Выставка, которая должна была открыть дорогу русскому послевоенному авангардизму, фактически стала его завершением. Уже на следующий день в газете “Правда” был опубликован разгромный доклад, давший начало полноценной кампании против абстракционизма и формализма в СССР.
Одним из тех, кому от генсека досталось больше всего, стал скульптор Эрнст Неизвестный. Парадоксально, но именно он спустя много лет создаст памятник на могиле Никиты Сергеевича. Неизвестный вспоминал, что, Хрущев “кричал как резаный”. Другого художника, Бориса Жутовского, Хрущев требовал отправить на лесозаготовки.
Хрущев появился в Манеже утром, около половины десятого утра. Сначала он вполне спокойно осматривал работы Грекова, Дейнеки, других монументалистов. В залах Штеренберга и Фалька ему уже не понравилось, и в залах “белютинцев” он обрушил свой гнев на авангардистов.
После выставки художники боялись повторения сталинских репрессий. Им перестали звонить знакомые, с ними разрывали договоры, от них отворачивались друзья. Все ждали, что за ними вот-вот придут и арестуют. Но этого не случилось. Хрущев, хоть и не понимал авангардизм, осознавал его значение для развития общества.
Современное искусство в СССР так и не стало официальным, но и до конца запрещенным оно не было. Его придавливали, придерживали, но не загоняли в подполье.