история о том, что жить счастливым стыдно
В новом фильме Тодоровского «Одесса» поэтично показано несчастье, то есть счастье, но такое, которое всех устраивает. Персональное «хочу» помещается в тёплый «змеиный» круг под названием семья. Тема скользкая, кажется, что без социального трэша не обойтись, но Тодоровский обходится и делает это весьма красиво.
Кинолента насыщена тяжёлыми пафосными монологами в советском духе, которые контрастируют с лёгкостью диалогов шепотом под аккомпанемент панцирных кроватей. Чувствуется мемуарность, интимность, тоска по ушедшему. Приморская Одесса, которая крепко ассоциируется с одесситами, их юмором, курортными романами, санаторными путёвками, здесь выступает в новом для себя амплуа. Одесса становится тюрьмой.
Из-за холеры в городе карантин, военные закрывают въезды и выезды, и приморский курорт с его ленивой, зевательной и потягушечной атмосферой становится не отдыхом, а наказанием для главных героев фильма.
Но им и без карантинов так тошно жить, что всё время хочется умереть. Вот и глава клана Давыдовых Григорий Иосифович, которого играет Леонид Ярмольник, специально нахлёбывается черноморской воды, чтобы уже наверняка заразиться холерой и точно умереть.
Однако на самом деле никому из Давыдовых на тот свет не хочется. Это ясно как белый день. В эпизоде с похоронами, когда Давыдовы стоят в арке дома, увидев проезжающую мимо бортовую машину с гробом в кузове, где в ящике, обитом красной тряпкой, «вытянулся» совсем не старик, а рядом на табуреточке сидит согбенная старушка в черной косынке, они все замирают, но, оттаяв, начинают друг друга успокаивать, мол, никто не умрёт.
Дело в том, что смерть физическая — не главная проблема заложников одесского карантина. Борис, которого исполнил Евгений Цыганов, уже давно мертвец, в чём сам сознаётся, но живёт же, и ещё как, всем на зависть. Главное в другом, никто из героев не живёт по-настоящему, всласть, а эти похороны, карантин как будто показывают, что смерть ближе, чем кажется.
Можно же вот так и уйти, не попытавшись пожить как хотелось, пожить для себя.
«Счастливым нужно быть сегодня, нет никого завтра, это иллюзия», — кричит, доведенный до истерики, старый Давыдов. Но взрослые дети его не слушают, они продолжают жить как привыкли, передавая эстафетную палочку страдальчества внукам Григория Иосифовича.
Хотя, дочь Лоры, осознав это, исчезает на целую ночь, чтобы сделать то, о чём давно мечтала, а ей настрого запрещала мать — поплавать в море. Она бросает семью, чтобы побыть живой, и сразу становится плохой, то есть неудобной, хотя до этого момента всех устраивала девочка-тень, безмолвно читающая книжки.
Но, если со старшим поколением Давыдовых всё ясно, они не могли жить, как хотели, боялись КГБ, боялись своего еврейства, боялись говорить на идише, но почему не живётся детям, а главное внукам Давыдовых, ведь они уже лишены большинства страхов извне?
Ответ очевидно неприятен. Чем меньше страхов внешних, тем больше страхов внутренних.
Дом, который ассоциируется с местом, где человек счастлив и любим априори, в фильме оказывается тем самым местом, где это счастье заканчивается.
Поэтому Борис, флиртующий с 15-летней девочкой, одновременно и аморальная скотина и отец-молодец, живущий с нелюбимой женщиной ради сына. Мира, изменяющая мужу, одновременно и шлюха и покорная супруга, терпящая пресность семейных отношений. Желание Мирочки покинуть Советы и жить в Израиле, делает из неё предательницу Родины, а серпастый паспорт её сестры Лоры, где вместо «еврейка» написано «русская» — это что-то из разряда «правильно мыслите, товарищ советская женщина».
Но если бунт девочки заканчивается хорошо для неё самой, она получает, что хотела и даёт отпор семье, то Борису, пытающемуся оживить себя запретной любовью в набоковском стиле, так не везёт, и счастье сына, перевешивает его личное.
«Одесса» — красивый режиссерский фильм, заставляющий погрустить и задуматься. Хорошей актерской игры здесь немного, но она есть. Ярмольник, Розанова, Раппопорт, Цыганов — фамилии говорят за себя.Тодоровский здорово передал и теплоту и удушливость семейных уз, показал, что значит и чего стоит душевный карантин, а на вопрос — может ли человек быть счастлив в кругу семьи, ответил, на мой взгляд, как-то уж слишком честно.