4 февраля 1905 года возле Никольской башни московского Кремля взрывом бомбы был убит великий князь Сергей Александрович. Бомбу бросал участник Боевой организации эсеров Иван Каляев. Этот сюжет достаточно известен по разным источникам. Внимание публики и исследователей также привлекает драматизм личности Каляева — человека с поэтическими и религиозными наклонностями, вместе с этим ушедшего с головой в террор.
Как правило, вспоминают, что после ареста к Каляеву приходила вдова убитого князя, великая княгиня Елизавета Фёдоровна, пытаясь убедить его раскаяться. Но Каляев не хотел просить помилования — его приговорили к смертной казни, которую следовало осуществить в Шлиссельбургской крепости. Там за последними днями Каляева наблюдал жандармский ротмистр Владимир Парфёнов. Его воспоминания о крепостной службе в Шлиссельбурге были недавно опубликованы, и VATNIKSTAN предлагает прочитать отрывок из них. Парфёнов в деталях — практически документально — рассказал, как осуждённого преступника содержали, каким был его настрой и как была проведена казнь.
…В первых числах, кажется, мая месяца 1905 года комендант Яковлев получил телеграмму о том, что в крепость Шлиссельбург привезут Каляева для совершения над ним смертной казни. Ввиду того, что в старой тюрьме были уже заключённые, и потом, так как скрывание привоза новых от заключённых было очень затруднительно, было решено Каляева до казни поместить в комнатку при манеже пешей команды, это было удобно тем, что манеж находился всего в нескольких шагах от крепостных входных ворот. Эшафот было решено поставить тоже за манежем около крепостной бани, так как это место было невидимо из Новой тюрьмы.
Точно не помню, но, кажется, 9 мая в 5 ч. утра к крепости подошли два парохода, один пожарный, а другой Петроградской речной полиции. Пароходы бросили якоря против крепости и на крепостных катерах с них взяли: с одного Каляева, сопровождавшего его жандармского офицера, товарища прокурора Петроградской Судебной палаты, секретаря палаты и конвоиров Каляева, петроградских жандармских унтер-офицеров. С другого — палача Филиппова и конвоировавших его жандармов.
Каляев, небольшого роста молодой человек, блондин, с небольшими русыми усами и красивыми голубыми дерзкими глазами, был одет в чёрную куртку, чёрные брюки и такого же цвета обыкновенный русский картуз. Держался он очень бодро и, хотя имел изнурённый вид, но прошёл в крепость решительной походкой. Его провели в указанную выше комнату, где уже стояла кровать с матрасом, подушкой, стол и два стула. Его спросили, не хочет ли он чаю и после утвердительного ответа подали ему, как подают в трактирах два чайника: с чаем и кипятком, прибор для чая и французскую булку. К дверям поставили часового. Палача, как и прежде, посадили в арестантское помещение пешей команды и тоже поставили часового.
Петроградские жандармы рассказали мне, что Филиппов — преступник-каторжанин, по происхождению кубанский казак, за грабёж, при котором он зарезал семью из семи человек, в том числе и малолетних детей, присуждён к каторжным работам на 20 лет, но согласился исполнять обязанности палача, за что он получал за каждого повешенного по 100 рублей, срок каторги ему постепенно уменьшали и, хотя он всё-таки находился в тюрьме, но режим в отношении его был значительно ослаблен. Для совершения казней его развозили по всей России. Теперь его привезли к нам из Одессы.
По приводе на место, Филиппов, вместо предложенного чая, попросил сразу водки. Яковлев распорядился выдать ему бутылку водки, но при этом объявить, что до своего отъезда он больше не получит. Таким распоряжением Филиппов, как видно, остался не особенно доволен и говорил, что в других местах ему давали водки, сколько он захочет.
Каляев, видно, от переезда устал, потому что после чая прилёг на кровать и заснул. В 12 часов дня после традиционного красного звона крепостной соборной колокольни Каляеву принесли обед, такой же, как и остальным заключённым, т.е. по меню, составленному заключёнными новой тюрьмы.
Каляев ел очень мало, а когда я вошёл к нему и спросил, не нужно ли ему чего-нибудь, то он попросил новую газету, чернил, перо, листок почтовой бумаги и конверт. Ему было подано — последний номер газеты «Новое Время» и всё, что он просил для письма. Около часу дня дежурный по крепости доложил Яковлеву, что некий господин, приехавший на лодке из города Шлиссельбурга, просит разрешить ему войти в крепость и повидать коменданта.
Яковлев послал дежурного узнать фамилию этого господина. Оказалось, что это приехал из Петрограда защитник Каляева Жданов, который хотел с ним видеться. Яковлев Жданова в крепость не пустил, как тот ни упрашивал его и ни доказывал законность своей просьбы, т.е. предсмертного свидания со своим подзащитным. Каляев, как видно, поджидал Жданова и, должно быть, с ним ещё в Петрограде уговорился, так как он спрашивал Яковлева о том, что не приезжал ли к нему его защитник. Яковлев на это ответил Каляеву, что никто не приезжал.
Около двух часов дня Яковлеву подали телеграмму. Какого она была содержания, точно я не знал, но Яковлев после получения её пошел в комнату к Каляеву и говорил с ним около часу. Вышел Яковлев от Каляева очень возбуждённый и на мой вопрос «Что такое случилось?» ответил: «Получил телеграмму о том, чтобы прозондировать почву, не подаст ли Каляев прошения на Высочайшее имя о помиловании. Каляев категорически отказался подать такое прошение».
Через некоторое время на имя Яковлева снова пришла телеграмма и Яковлев сказал мне, что это телеграмма Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, которая настаивает, чтобы мы уговорили Каляева подать прошение о помиловании, причём она ручается, что помилование будет дано.
Яковлев не захотел сам идти второй раз к Каляеву и послал меня.
Когда я пришёл к Каляеву, он сидел за столом, обхватив голову обеими руками. Я объяснил ему, что пришёл по приказанию своего начальника и откровенно объяснил свою миссию, т.е. что Великая Княгиня Елизавета Феодоровна хлопотала об его помиловании и достигла положительных результатов, но для этого ему нужно подать прошение о помиловании. Каляев мне на это ответил, что он уже отказался один раз от подачи прошения и теперь снова категорически отказывается.
Потом, обратившись ко мне, сказал: «Вы поймите меня. Всю свою жизнь и душу я посвятил служению революционному делу, мой террористический акт был результатом этой работы <…> я уничтожил Московского генерал-губернатора Сергея Романова, но Вы ошибаетесь, если думаете, что я хотел уничтожить его, как члена царствующего дома, Вы мне предлагаете подать прошение о помиловании, т.е. попросить прощение за содеянное, т.е. раскаяться. На мой взгляд, этим актом я уничтожу весь смысл моего террористического выступления и обращу его из идейного в обыкновенное уголовное убийство, а потому бросим всякий разговор о помиловании. Вы лучше скажите мне откровенно, когда меня казнят?» Я ему ответил, что приговор приведут в исполнение в 2 ч. ночи. Потом он стал меня расспрашивать о нашем житье в крепости. Под конец разговора он мне объяснил, что он написал письмо к своей матери и хотел бы, чтобы оно непременно попало к ней в руки. Я ему посоветовал позвать Яковлева и передать ему это письмо, если же он не доверяет Яковлеву, то передать ему письмо в присутствии находящегося в настоящее время в крепости товарища прокурора Петроградской Судебной палаты. Каляев так и сделал, т.е. попросил к себе Яковлева и товарища прокурора и передал Яковлеву незапечатанное письмо.
Точного содержания этого письма я не помню, но оно было очень коротко и лаконично. Начиналось словами: «Дорогая матушка! Я умираю и об этом совсем не жалею. Я совершил то, к чему стремился, и знал, что меня за это ожидает, но меня больше всего угнетает мысль, что ты будешь меня жалеть и обо мне плакать. Мне этого очень бы не хотелось» и т.д. в этом духе, т.е. во всём письме Каляев старался уверить мать, чтобы она не убивалась его смертью. Яковлев, взяв это письмо, дал честное слово Каляеву, что оно будет передано его матери.
…Согласно распоряжения, казнь должна была быть публичной, но так как в крепость публику в 2 ч. ночи нельзя было допустить, то Яковлев пустился на уловки и послал пригласительные записки Шлиссельбургскому городскому голове, мещанскому старосте, кажется, председателю уездной земской управы и некоторым своим знакомым по карточной игре. Таким образом предполагалось создать картину публичности. С одним из пароходов из Петрограда приехал помощник начальника Штаба Корпуса жандармов барон Медем, не видавший никогда, по его словам, смертной казни, а потому и пожелавший из любопытства и из любви к сильным ощущениям полюбоваться этим родом насильственной смерти.
Ровно в 2 часа ночи в комнату к Каляеву взошел Яковлев, два жандармских унтер-офицера и палач. Каляев не спал и, как видно, не ложился, а сидел за столом. Палач связал Каляеву сзади руки, и шествие тронулось из кр[епостной] комнаты к эшафоту в следующем порядке: впереди Яковлев, за ним Каляев, потом палач, замыкали два унтер-офицера.
К этому времени у эшафота собрались офицеры управления, доктор, священник, товарищ прокурора, секретарь суда, Шлиссельбургский городской голова, мещанский староста, кажется, двое знакомых Яковлева и барон Медем, взвод пешей команды и человек 10 жандармских унтер-офицеров. Всем обитателям крепости, т.е. жёнам и семьям офицеров и унтер-офицеров было приказано из своих квартир не выходить.
Подойдя к эшафоту, палач взял под локоть Каляева и ввёл его на эшафот. Секретарь начал читать сокращенный приговор Суда. Во всё время чтения приговора приблизительно минут пятнадцать Каляев стоял на эшафоте совершенно спокойно, большей частью опустив голову на грудь, но иногда вскидывая головой и совершенно спокойно обводил глазами собравшихся, причём дольше останавливался взглядом на бароне Медем.
После окончания чтения приговора священник с высоко поднятым в руке крестом двинулся было к эшафоту, но Каляев, повернувшись к нему лицом негромко сказал: «Уйди, лицемер!». Священник остановился и издали благословил крестом Каляева.
После слов Яковлева «Палач, приступите к приведению приговора в исполнение», палач надел на Каляева саван, такой же, как и описанный мною в казни Балмашёва, потом надел на шею его спущенную верёвочную петлю и, обхватив Каляева руками, поднял его и поставил на приготовленную под виселицей обыкновенную небольшую табуретку. Потом, подтянувши верёвку от шеи Каляева, завертел конец её вокруг одного из столбов виселицы. Ударом ноги он выбил из-под ног Каляева табуретку. Тело Каляева повисло на верёвке, но потом вдруг медленно стало опускаться и наконец упёрлось ногами в помост эшафота. Палач и один из близстоящих унтер-офицеров бросились к концу верёвки, обмотанной около столба виселицы, и потянули её, заставив тело Каляева снова подняться на воздух. Всё это произошло из-за небрежности палача, который не закрепил прочно конец верёвки и вертикального столба виселицы, и которая от тяжести тела Каляева развязалась и подалась и если бы своевременно её не захватили бы, то тело Каляева упало бы на помост эшафота, и он оказался бы полузадушенным. Тело Каляева спокойно повисло, и даже ноги, видневшиеся из-под савана, не сделали ни одного, даже судорожного движения. Через минуту палач обхватил руками тело повешенного, дёрнул его вниз, а потом, подойдя к краю эшафота и сняв свою красную фуражку, доложил: «Приговор приведён в исполнение», на это заявление бывший здесь барон Медем подошёл к палачу и со словами: «Очень скверно, мерзавец» и ударил его по щеке. Все присутствовавшие сделали вид, что ничего не видели, только палач остался очень сконфуженным от такого неожиданного реприманда.
Тело Каляева по настоянию Яковлева провисело двадцать минут, по прошествии которых его спустили на верёвке на помост эшафота, подняли на руки и в том же саване положили в заранее приготовленный простой некрашеный гроб. Подошёл доктор, выслушал сердце и объявил о последовавшей смерти.
Священник перекрестил лежащего в гробу Каляева, гроб доверху засыпали негашеной известью и сейчас же солдаты взяли его на руки и отнесли к заранее уже с вечера выкопанной могиле вне стен крепости на площадке около крепостной башни под названием мельничной.
Гроб был опущен в могилу, сейчас же засыпан, место утрамбовано, сглажено и на это место были набросаны остатки дров, чтобы сделать незаметным, что здесь копали могилу. Часа через два увезли из крепости опять же под конвоем петроградских жандармов палача, но он перед отъездом успел на порядочную сумму продать куски верёвки, на которой был повешен Каляев, любителям карточной игры, присутствовавшим при казни, а также и своему обидчику барону Медем, с которого за аршин веревки слупил порядочную сумму.
Читайте также другой отрывок из воспоминаний Парфёнова в нашем материале «Быт „государевых дачников“ в Шлиссельбургской крепости».