Часть 1. Долгожданная свобода
Знаете это чувство, когда наконец-то сбывается мечта, которую ты вынашивал годами? Когда воздух кажется слаще, а еда — вкуснее, просто потому что ты сам себе хозяин? Вот это было про меня. Ноябрь встретил меня промозглым ветром и серым небом, но для меня это были самые солнечные дни в моей жизни.
Последние лет пять, с тех пор как мне стукнуло семнадцать, я жил как в клетке. Наш «отец семейства», как он любил себя называть, был классическим примером домашнего тирана с приставкой «алкоголик». Помню, как сейчас, его вечные придирки: «Нашел бы работу, лоботряс, сколько можно на шее сидеть?» Я находил. Сначала разгружал вагоны, потом мыл машины на мойке, позже устроился курьером. Деньги, заработанные потом и кровью, я приносил домой, надеясь, что теперь-то он отстанет. Куда там.
— Я глава семьи, мне и решать, куда бабки девать, — говорил он, бесцеремонно забирая у меня из рук мятые купюры.
Я помню свой первый серьезный заработок. Три месяца я вкалывал на стройке, откладывал на нормальный телефон, о котором мечтал. Мечтал, блин. Отец просто пришел ко мне в комнату, когда меня не было, и «одолжил» всю заначку. Вернулся он через три дня, невменяемый, пропахший перегаром и дешевым баром, без копейки в кармане. Он говорил, что тратит деньги на нужды семьи, на коммуналку, на еду. Но коммуналка вечно висела долгами, в холодильнике гулял ветер, а отец регулярно приползал домой «лакировочный». Ладно бы на еду, думал я, лежа ночами без сна и слушая его храп. Ладно бы на что-то полезное. Но он их тупо пропивал. С дружками-алкоголиками в баре на соседней улице.
И вот, свершилось. Первое ноября, у меня в кармане ключи от собственной однушки на втором этаже старой хрущевки. Плюс-минус, конечно, «собственной» — съемной, но какая разница? В первый же день я с упоением раскладывал вещи. Места было кот наплакал: диван-книжка, старый платяной шкаф, скрипучий письменный стол у окна и кухня, где двум людям уже было бы тесно. Но для меня одного — в самый раз. «Ничего, это только начало, — думал я, вешая в шкаф свои две футболки и джинсы. — Вот получу диплом, найду нормальную работу, тогда и на квартиру побольше заработаю».
Днем я сел за реферат. Тема была нудная, по философии, но делать нечего — учебу бросать нельзя, мать обрадовалась бы, но она уехала в другой город пару лет назад, не выдержав отцовских загулов. Так я и жил с ним вдвоем, пока не скопил на первый взнос за аренду.
Вечер сгущался за окном. Я дописывал третий абзац, как вдруг... Из-за стены, от соседей слева, послышался звук. Сначала тихий, будто мышь скребется. Потом отчетливее. Шорох. Шебуршание. Такое чувство, что кто-то медленно, методично ползает по стене, перемещаясь из одного угла в другой. Я отложил ручку, прислушался. Часы показывали начало двенадцатого.
— Господи, — выдохнул я, потирая уставшие глаза. — Хоть бы соседи попались нормальные, не шумные.
Наивный. Я еще не знал, какое определение слову «шумные» приготовила для меня эта квартира.
Часть 2. Ночь скребков
Я лег спать около часа ночи, надеясь, что усталость возьмет свое. Сначала так и было. Я провалился в глубокий сон без сновидений. Но где-то в районе трех ночи меня выдернула из темноты реальность. Звуки не просто не прекратились, они усилились. Теперь это был не скребок мыши, а уверенная, настойчивая возня. Будто кто-то крупный, тяжелый, пытался... выломать стену? Я лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и слушал, как в стене, прямо у изголовья моей кровати, что-то перемещается. То ближе, то дальше. То выше, почти под потолком, то ниже, у самого пола.
Я включил свет. Звук стих. Я выключил — начался снова. Меня это одновременно бесило и пугало. «Да что они там, долбят стену перфоратором в час ночи? Или это у них крысы бешеные по вентиляции шастают?» Мысль о крысах немного успокоила. Конечно, старый дом, наверняка в подвале мыши, а может, и крысы. Но звук был слишком... осмысленным, что ли. Слишком тяжелым для грызуна.
Под утро, когда за окном начало сереть, я все же вырубился от изнеможения. Но спал тревожно, то и дело просыпаясь от малейшего шороха в собственной квартире.
Утром я чувствовал себя разбитым. Голова гудела, глаза слипались. Чашка крепкого чая немного привела меня в чувство. «Надо идти разбираться, — решил я. — В конце концов, я здесь жить собираюсь, а не воевать по ночам с неизвестностью».
Я вышел на лестничную клетку. Она была стандартной для таких домов: узкая, с облупившейся краской на стенах и запахом сырости. Дверь соседей напротив была обита старым дерматином. Я постучал. Тишина. Постучал громче, кулаком. Никакого ответа. Приложил ухо к двери — ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни даже того самого шороха.
— Засранцы, — пробормотал я себе под нос. — Всю ночь шумят, а теперь дрыхнут, как сурки. Алкаши, наверное, какие-нибудь. Или наркоманы.
Вспомнился отец. Он тоже любил «пошуметь» ночью, когда возвращался пьяный, ронял стулья и орал песни. «Ладно, вечером зайду еще раз», — решил я, возвращаясь в квартиру.
День прошел продуктивно. Я все-таки допил реферат и даже настрочил пару курсовых для первокурсников с экономического, подрабатывая так на жизнь. Спал я пару часов днем, но сон был некрепким, все ждал, когда начнется вечернее «представление».
И оно началось. Как только стрелки часов перевалили за десять, из-за стены донеслось знакомое шуршание. Сегодня оно было еще активнее. Словно кто-то не просто ползал, а уже бегал там, внутри стен, задевая перекрытия. Часы показывали половину двенадцатого, когда мои нервы сдали окончательно.
— Да твою ж дивизию! — рявкнул я, вскакивая из-за стола.
Я вышел на лестницу. В этот раз я не просто стучал — я тарабанил в дверь кулаками. Нервы были на пределе, адреналин зашкаливал. В кармане куртки лежал кастет — подарок отца на одно из моих дней рождений. Странный подарок, конечно, но он всегда говорил: «В жизни пригодится, защитить себя должен уметь». Драться он меня действительно научил неплохо, ставил в стойку, учил держать удар. Спасибо ему и на этом, хоть что-то полезное.
Я колотил в дверь минут пять. Ни звука в ответ. Но как только я прекратил колотить и прислушался, шорох за стеной в моей квартире стих. Мгновенно. Будто его выключили.
— Ясно, трусы, — выдохнул я, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается. — Услышали, что я тут, и затихли.
Я вернулся к себе, бросил кастет на тумбочку и, обессиленный, рухнул на кровать. Спать. Надеясь, что сегодня они побоятся шуметь.
Часть 3. Бабушка
Надежды мои не оправдались. Где-то глубокой ночью, когда сон был самым крепким, раздался удар. Глухой, тяжелый удар в стену, от которого, кажется, дрогнул пол. Потом еще один. И еще. Теперь звук шел не изнутри стены, а бил в нее с той стороны. Ритмично, сильно, в одну точку. БУМ. БУМ. БУМ.
— ДА ЧТО ОНИ ТАМ ДЕЛАЮТ?! — заорал я в голос, вскакивая с кровати. Ярость затмила страх.
Схватив бейсбольную биту, стоявшую в углу, я вылетел на лестничную клетку. И тут же меня сбил с ног запах. Тошнотворный, сладковато-гнилостный запах тухлого мяса. Он висел в воздухе плотной завесой. «Они там что, труп разбирают?! Или помои перебирают, которые неделю протухли?» — пронеслось в голове, но думать было некогда.
Я подлетел к их двери и со всей силы пнул ее ногой. Удар битой добавил грохота. Я стоял, взбешенный, сжимая биту, готовый к любой встрече. К пьяным мордам, к агрессивным соседям, к чему угодно. И вдруг из-за двери раздался голос. Тихий, старческий, дрожащий голос моей покойной бабушки.
— Сейчас, сейчас открою, сынок. Иду, иду.
Мои мысли застыли. Рука с битой опустилась. «Что за... Что за черт?» Я замер, как вкопанный.
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла маленькая, сгорбленная старушка в цветастом халате и пуховом платке, из-под которого выбивались седые волосы. Морщинистое лицо, добрые, немного слезящиеся глаза. Бабушка. Самая настоящая, «божий одуванчик».
— Чего хотел, сынок? — спросила она ласково, глядя на меня снизу вверх.
Я стоял, открыв рот. Адреналин схлынул, уступив место полнейшему замешательству.
— Д-да у вас тут... шум... кто-то в стену стучит, я п-п-подумал, может, случилось чего... — язык заплетался.
Бабушка улыбнулась беззубым ртом, и от этой улыбки мне почему-то стало не по себе, хотя выглядела она безобидно.
— Не бойся, милок, это я кушать готовлю. Тук-тук, — она изобразила, будто рубит что-то. — Котлетки рублю. Ты, поди, голодный? Заходи, дорогой, угощу.
— Да нет, спасибо, я не голоден, я поел уже... — попятился я.
— Ну что ты, что ты? — она шагнула вперед, приветливо распахивая дверь шире, и запах гнили ударил в нос с новой силой. — Заходи, не стесняйся. У меня сто лет никого не было, хошь, чайку попьем? С пирожками. Я с мясом пирожки сделала.
Меня чуть не вывернуло от этого запаха, смешанного с ее приторно-ласковым голосом.
— Н-нет, правда, не надо. Я пойду, извините, спокойной ночи... — пробормотал я и, развернувшись, буквально вбежал обратно в свою квартиру.
Часть 4. Ужин с сюрпризом
Я захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. В квартире стоял все тот же тошнотворный запах. Он проник с лестницы, въелся в одежду, в волосы. «Господи, что это было? — думал я, пытаясь отдышаться. — Ненормальная старуха. Мясо у нее протухло, наверное. Или она его годами хранит. А стучала... ну мало ли, готовила, котлеты отбивала». Я уговаривал себя, что все нормально, что это просто странная соседка, что запах — это просто старая еда.
Идти обратно, разбираться, не было ни сил, ни желания. Я просто хотел спать. Забыться.
Я лег в кровать, укрылся одеялом с головой, стараясь не дышать носом. Запах, казалось, просачивался сквозь ткань. Я закрыл глаза. Тишина. Наконец-то тишина. Ни стуков, ни шорохов. Только гул в ушах от перенапряжения.
Но уснуть я не мог. Появилось странное, липкое чувство. Чувство чужого взгляда. Кто-то смотрел на меня. Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Нет, показалось, — успокаивал я себя. — Это нервы». Но чувство не пропадало. Оно усиливалось. Становилось тяжелым, давящим.
Вонь усилилась. Теперь невозможно было притворяться, что это просто сквозняк. Тухлым мясом воняло так, будто источник находился прямо в моей комнате, в паре метров от меня.
Я резко открыл глаза. Рванулся к тумбочке, схватил телефон и включил фонарик. Луч света заметался по комнате, выхватывая из темноты знакомые предметы: стол, стул, шкаф... И кресло в углу.
В кресле кто-то сидел.
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Там, в моем кресле, сложив руки на коленях, сидела та самая бабушка. В руках она держала большую эмалированную кастрюлю, закрытую крышкой. Ее глаза в свете фонарика блестели, как у кошки. И она улыбалась.
Я оглянулся на дверь. Она была приоткрыта. Я же не закрыл ее, когда влетел! Как идиот, как всегда! Отец вечно меня ругал: «Закрывай дверь, балбес, за тобой хоть кто зайти может!» И вот, пожалуйста.
Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сип. Язык не слушался, он будто присох к небу. Паралич ужаса сковал тело.
— Сынок, ты проснулся? — ее голос раздался в тишине, как гром среди ясного неба. — А чего так рано? Поспал бы еще.
Я молчал, лишь хватал ртом воздух.
— Ну чего молчишь, Васенька? — она чуть наклонила голову. — Кушать-то хочешь? Я принесла, как обещала. Правда, остыло уже, пока я тебя ждала. Ну ничего, ничего, сейчас разогреем.
Она начала приподниматься с кресла. Это движение, медленное, неотвратимое, вывело меня из ступора.
— Н-н-н-нет! — наконец вырвался у меня хрип.
Я попытался вскочить, но ноги, словно ватные, подкосились, и я просто свалился с кровати на пол. Боль в локте и колене привела в чувство. Я начал судорожно отползать спиной назад, пытаясь одновременно не выпускать ее из виду и нащупать рукой биту, которая осталась где-то у кровати.
— Ты куда это, сынок? — бабушка сделала шаг ко мне, все так же ласково улыбаясь. Кастрюля в ее руках чуть качнулась, и оттуда донесся тот самый запах, от которого меня сейчас вывернет. — Ты же на смене, наверное, устал? Мне дядя Паша позвонил, сказал, что ты на машине разбился. Я как услышала, так сразу суп тебе варить побежала.
«Дядя Паша? Какой дядя Паша? — лихорадочно соображал я. — У меня нет никакого дяди Паши! И машины у меня нет!»
— Мяса было мало, — продолжала она, приближаясь. — Так я Мишку зарезала. Я же знаю, как ты любишь, Васенька, с мяском-то! Наваристый супчик получился. Мишка-то жирненький был, хороший Мишка.
Кто такой Мишка? Сосед? Кот? Мои пальцы коснулись холодного металла. Бита! Нащупал! Я схватил ее, чувствуя, как страх придает сил.
— Уйдите! — заорал я, размахивая битой перед собой. — Уйди от меня! Уйди!
— Васенька, ну что ты, успокойся, иди ко мне, — она протянула ко мне свободную руку.
Ее рука была холодной, сухой и какой-то... неживой на ощупь, когда я попытался оттолкнуть ее битой. С диким, нечеловеческим воплем, в котором смешались ужас и ярость, я изо всех сил толкнул ее битой в грудь. Она отшатнулась, кастрюля с грохотом упала на пол, и оттуда вывалилось что-то темное, бесформенное, издающее невыносимый смрад.
Я вскочил и бросился к выходу. Дернул ручку двери. Заперто! Ключи! Где ключи?!
— Вася, ты дверь опять не закрыл, — раздался голос прямо за спиной. — Иди сюда, я ключи отдам.
Я обернулся. Она стояла в двух шагах, протягивая мне связку ключей. Ее тень в свете фонаря, лежащего на полу, казалась огромной, заполняющей всю комнату.
Дальше я действовал на автомате. В голове билась только одна мысль: «Окно!» Я рванул к подоконнику, распахнул створку и, не думая о высоте, о том, что на улице ночь и сугробы могут быть не такими уж и глубокими, прыгнул в черноту. Полетел вниз, сгруппировался и с глухим стуком врезался в ледяную, твердую массу. Сугроб все-таки был, но ноябрьский, слежавшийся. Удар выбил из легких воздух, но это была ерунда по сравнению с тем, что осталось там, в квартире.
Эпилог. Протокол
Очнулся я уже в участке. Сидел на стуле, укутанный в казенное одеяло, и трясся, то ли от холода, то ли от шока. Передо мной на столе лежал протокол допроса.
— Это все? — спросил полицейский, молодой парень с усталыми глазами, протягивая мне ручку. — Распишитесь тут, тут и тут. Чай будешь?
Я молча поставил подписи, пальцы все еще дрожали. Он посмотрел на меня с сочувствием и какой-то обреченной усмешкой.
— Хорошо, что ты от ужина отказался, — сказал он, и его улыбка стала шире, но глаза остались серьезными. — Бабушка-то та еще оказалась. Реально сварила своего сына. Михаила. Вон та кастрюля с «супчиком» — это он и есть. А ты уже пятый за этот год, кого она хотела покормить, приняв за него. Пятый. Представляешь? Она после смерти сына совсем из ума выжила. Думает, что он жив, что он водитель, что разбился... И ждет его. И кормит. И стучит по ночам, «котлеты рубит». А мясо, сам понимаешь, чем свежее, тем лучше для любимого сыночка.
Я закрыл глаза. Перед глазами стояла ее улыбка, ласковая, «бабушкина», и кастрюля в руках. И тот самый Мишка, жирненький, которого она «зарезала» для меня. Вонь, казалось, до сих пор стояла в носу. Или это уже навсегда.