По лестничной площадке кто-то ходил. Ходил громко, тяжело, словно в железных ботинках. Потом почудилось, что в замке кто-то осторожно ковыряется, отчего подрагивает с характерным звуком дверная ручка. Потянуло тяжелым табачным дымом.
Нина остановила дыханье, чуть приподняла голову от подушки, прислушалась. Вся ее комната тоже выглядела замершей и даже настороженной. Не подрагивали тени. Занавеска застыла крупными складками, будто была не из тонкой органзы, а из жести. «Посмотреть? Или это все глупости, усталость, нервы», - думала Нина. Сердце забилось мелко и часто. Вспотели ладони, зашумело в голове.
– Нервы, нервы конечно, духота страшная, да и я переутомилась, - успокаивала себя Нина, ерзая под тонким одеялом. – А еще этот самозванец, папаша разлюбезный. Откуда он только взялся? Любой бы разнервничался, а я еще хорошо держусь.
Но собственное тело стало вдруг жестким, угловатым и чужим. Несколько раз она перевернулась с боку на спину, затем на другой бок, на живот и снова на спину, но все было не так. То впивались друг в друга ставшиеся острыми колени, то ломило шею, то некуда было деть руку, а заложенная за голову та быстро затекала. Подушка была влажной, влажными и горячими были и волосы на затылке, все это вызывало дискомфорт и тревогу. Но звук не повторялся. Утихли и шаги.
- А что если? Да нет, идиотка психованная, кому ты нужна! – успокаивала себя Нина. И тут же вздрагивала - дурные мысли настойчиво лезли в голову. – А если он все же решился? Сейчас вскроет дверь и доченьку укокошит. Ага, топором! Да нет… право, что за сны Родиона Раскольникова? Встань лучше и выпей Корвалола. Или будешь до утра трястись?
Нина спустила ноги с кровати, посидела немного, стиснув потные ладони между колен, подождала, пока выровняется дыхание, затем встала. Но шагнуть вперед не получилось, ноги будто прилипли к полу. Девушка посмотрела вниз. Лодыжки, там, где им следовало переходить в стопу, истончались, уплощались с боков и вытянулись, приобретя кинжалообразную форму. Острые концы ног-кинжалов довольно глубоко вонзились в ковер и видимо дальше, в паркет, в бетон. Какая-то странная, холодная вибрация пробежала по всему телу, девушка взмахнула руками и упала обратно на постель.
Замершая занавеска неожиданно заколыхалась, затем надулась парусом, взмыла к самому потолку и, комната озарилась как-то разом, ослепительно-белым, сжегшим все находившиеся в ней предметы. Мгновение казалось, что нет в комнате ни стен, ни мебели, а есть только что-то вездесущее и белое, сразу и со всех сторон. Затем на улице что-то оглушительно затрещало, будто бы в миллионы раз усиленный звук разрываемой ткани, затем тишина, и чуть погодя тревожный писк автомобильной сигнализации.
Нине вдруг захотелось кричать, и она охотно бы сделала это, но ничего не вышло. Крик каким-то образом втиснулся обратно в глотку, а сама Нина обнаружила, что уже летит куда-то с огромной скоростью, сидя в каком-то деревянном креслице с низкими подлокотниками. Тугой воздух бьет в лицо, и земля под ее ногами летит назад, и ползут, извиваюсь бесконечные светящиеся змеи. Потом Нина заметила, что это карусель, что в середине высоченный металлический ствол и где-то из верхней его трети расходятся лучами металлические же прутья и все это держит на себе огромное ажурное колесо с прицепленными на нем сиденьями на цепочках. И что в других креслицах тоже сидят люди и, что скорость не такая уж огромная и можно дышать и даже, если хочется, кричать. И светящиеся змеи – это всего лишь цепочки огней как они выглядят, если наблюдающий слишком быстро движется.
Полет уже стал забавлять ее, и появились какой-то детский восторг, радость и захлеб от полета. К тому же столб карусели стал расти вверх, и все дальше стало до земли. Но креслице вдруг принялось уменьшаться, или сама Нина расти, и деревянные рейки подлокотников сильно вонзились в бока, к тому же на них изнутри оказались какие-то гвозди. Девушка заерзала, пытаясь вырваться, но словно намертво срослась с сиденьем. И само сиденье уже не летит вперед и по кругу, а подпрыгивает, как шарик на резинке, летает и пружинит произвольно. И с другими катающимися тоже самое. И крики восторга сменились на вопли и рев. А навстречу уже летит чужое кресло и неизбежно будет столкновение, и видно, что в кресле сидит маленький мальчик в чем-то белом. На лице его ужас, но это какой-то мудрый ужас, ужас, но одновременно и смирение, согласие с катастрофой, до которой остались считанные мгновения.
Но тут Нинины бедра сжимает огромными шипастыми клещами, и клещи эти вздергивают ее вверх и швыряют. Она вздрагивает и просыпается.