Мой дед в делах работы с корреспонденцией был крайне аккуратен. Ровные стопки открыток лежали слева, ручка справа, промокашка чуть выше ручки, тальк в баночке прямо перед ним, но ближе к середине стола. Он долго смотрел в окно (ну прямо как я) перед тем как взять из левой стопки первую открытку, написать на ней поздравление, указать адрес получателя и начать складывать стопку подписанных открыток справа от себя. Но перед тем, как первая буква появлялась на открытке дед надевал нарукавники.
Они хранились в стенном шкафу на самой верхней полке и поэтому были недосягаемы для меня, собственно, я и не особо мечтал завладеть ими. Просто помню, что дед их очень берёг. Коричневые, с резинками, ничем не примечательные, что связывало деда с ними было для меня неведомым, но что-то явно связывало.
Сейчас это артефакт, а когда я был молод (да-да, я уже вполне себе старый пень, спросите у Крузенштерна) у нас такие даже в школе хождение имели у особенно аккуратных девочек. Почему-то в то время меня заносило на неаккуратных. Загадка, но не об этом сейчас.
Итак, перед каждым праздником, в комнате, за столом покрытом скатертью с кисточками на краях, напротив окна сидел мой любимый дед и писал поздравления нашей многочисленной родне и своим друзьям. О, какие замечательные люди были в его друзьях. Однажды я расскажу про них отдельную историю, но сегодня я веду свой сказ о такой простой вещи как нарукавники.
Я любил сидеть рядом с дедом и смотреть, как он пишет. Сосредоточенный, с отточенными движениями, покрывающий чистую открытку мелким, но очень красивым почерком. И его нарукавники тихо шелестели, касаясь скатерть. Они были ужасно старые, вытертые, но не протёртые.
И сегодня я прекрасно помню тот день, когда невольно огорчил деда, а столько лет прошло. В дверь позвонили, дед прервал своё занятие, снял нарукавники и положил их справа от открытки, что лежала перед ним, встал и вышел в прихожую. А я взял в руку один из нарукавников и стал разглядывать. Не знаю, что двигало мной, тем более, что на первый взгляд никакого секрета из столь простого предмета и выжать было невозможно, но это только на первый взгляд. Я отвернул край изнанки нарукавника и возле тыльного шва резинки увидел странную надпись, выведенную химическим карандашом. Помните такие? Надо было слюнявить его, и тогда он писал зелёным цветом.
იოსებ ჯუღაშვილი
Вот что было написано. Ничего не поняв (а откуда бы я мог что-то понять?) я положил нарукавник на место. Через минуту в комнату вернулся дед, в руках у него была телеграмма.
До вечера я молчал, но за ужином, когда мы сидели за обеденным столом, я спросил деда, что же означают эти странные каракули. Дед тяжко вздохнул и попенял мне, что брать его личные (он именно так и сказал «личные») вещи без его дозволения недопустимо. Мы всегда разговаривали с ним на равных, вернее это он говорил со мной всегда как со взрослым, поэтому я очень хорошо понял, что совершил плохой поступок. Правильный тон, важней и действенней любого крика. Но на вопрос мой он ответил, что эти нарукавники ему одолжил один очень известный человек и что они для него являются памятью о нём. Но знать кто этот человек, лично для меня время ещё не пришло. Меня поразило, что обычно словоохотливая бабушка не проронила ни слова с начала нашего разговора. Она словно вжалась в стул, таким внезапно значимым и строгим был мой дед в этот момент.
Жизнь распорядилась так, что разговор мы не возобновили и я бы так и забыл про этот странный случай, если бы среди личных вещей деда не нашёл недавно его блокнот, в котором на предпоследней странице красовалась эта надпись. Помните, я говорил вам, что у меня прекрасная память? А рядом с ней значился адрес: Москва. Кремль.