Читать сначала
Глава 1
4.
Теперь Нина всегда хотела спать. Просыпалась и думала, зачем она просыпается, бессмысленно ела, не разбирая, все, что попадется под руку, в надежде, что еда придаст ей сил, но после еды спать хотелось еще сильнее. И еще это невыносимое чувство, когда она лежала на своей кровати, все километры воздуха в атмосфере давили на нее, не давая поднять головы.
Не знала, что за эти невыносимо сильные чувства придется так быстро расплачиваться. Всегда ли нужно расплачиваться? Ценник был слишком высоким, дни кипения стоили месяцы стоячей болотной жижи внутри, из которой с каждым днём все сложнее выбраться, если бы знала раньше убежала бы.
Первое время иногда жгло плечо от воспоминания этого насмешливого постукивания. Пережимало горло и становилось невыносимо стыдно и противно, хотелось отмыться, срезать волосы, улететь на Марс и в то же время лежать не двигаясь. Куда теперь двигаться? Не плакалось. Было никак.
А Паша лечился работой, это было старое надёжное обезболивающее с знакомыми побочными действиями, пользуйтесь, за него иногда еще и платят. Его перевели в офис, в этот страшный и обнаженный опен спэйс. Теперь ему приходилось бежать по эскалатору, считая в какой вагон сесть, чтобы сэкономить немного времени и по пути взять кофе. Паша затыкал уши и дыры лекциями, вебинарами, курсами, так что никогда не оставался один. Там было страшно, там не хотелось быть, там все прикрыто салфеточкой и, слава богу, не болит, если не подходить близко.
Страшный взгляд у контролёра, который следит за потоками людей на эскалаторе. Страшно, что для него тебя не существует, ты поток, ты масса. И страшно оказаться просто массой для того самого человека. Нам нужно знать, что мы существуем и знать, что существуем в его памяти, в его сознании. Если мы есть там, то значит мы есть в мире, а если нет... То тогда нам придется отчаянно биться за свое существование.
И надо было выбираться. Ни еда, ни книги не вытаскивали из этой темноты и оба решили вернуться на танцы. Танцы обычно помогали.
Паша догнал Нину после занятия, точнее так совпало, что они вышли вместе, вряд ли ему хотелось с ней говорить, точнее хотелось невыносимо. И они шли рядом до метро, потом просто. И обоим хотелось говорить что-то искреннее, но оба не знали что. Обращались в глубину себя в поисках того, что бы можно было сказать существенного, важного, но там была пустота.
“Что сказать? Что, например, я думала там любовь, а оказалось “просто приятно поговорить”, - глупо, пошло”.
“Я скажу, что ты мне так нравилась, что выжгла во мне дыру - зачем теперь?”
И шли, рассказывая псевдопереживания. Она про свои книги, которых он оказывается не любит. Он - о своей мечте мастерить доски для серфинга и пробежать айрон мен. Какие наивные мечты, подумала она. Мужчина с черными глазами был практичным, конкретным, у него все измерялось, все заземлялось, а этот… И что? Будем мы с ним отрываться от земли как воздушные шарики и лететь туда, куда подует ветер? Хотя бы кому-то одному надо держать контакт с землей.
Странное свойство женщин, всегда простраивать будущую жизнь с человеком, даже если он не нравится, даже если он совсем не тот, но все же, вдруг?
“Почему ты бросил читать?” - спросила она, это ее возмущало.
“Ну мне кажется, что эти чужие мысли, чужие события это все… ну что жизнь, она вроде как такая, что не опишешь ни в одной книжке”.
“Фу, какая банальность” - подумала Нина и спросила, - “Ну и что ты собираешься делать?”. Паша пожал плечами “Ну просто жить”.
Какой плохой диалог. Написанный графоманом для сопливого рассказа в своем блоге. И это было бы совершенно справедливо, если бы не происходило между двумя людьми на перекрестке перед домом-утюгом в самом депрессивном городе в мире.
И Нине захотелось его поцеловать, показать ему этому гордецу, который отверг ее мир книг и историй, показать ему, что она-то понимает, что такое настоящая жизнь. Но он был такой высокий, что возникшее в ее голове физическое уравнение, просчитывающее скорость движения ее носа, до его впалой, покрытой щетиной щеки, показало, что она не успеет сделать этого за три… два… один…
Загорелся зеленый, и они пошли, оба засунув руки в карманы.
Нина чуть по-детски начала раскачиваться, подпинывая воображаемые ворохи листьев. Повисло молчание, и Нина решила ни за что не начинать говорить первой. Она всегда судорожно искала тем для разговора, боясь молчания, боясь показаться неинтересным собеседником, была внимательна ко всем мелочам, задавала вопросы, думая, что так можно кого-то удержать. Человек не лифт, его нельзя держать, зажав кнопку. В голове появились эти ненавистные цифры лифта и голос “Приятно было пообщаться”. Захотелось, чтобы общаться стало неприятно.
“Вот прихожу на танцы, танцую и весело, а потом танцы заканчиваются и снова грустно, у тебя так не бывает?”. Нина вздрогнула. С тем она никогда не уходила в себя, а с этим ушла. Нужно было вспомнить, где она и кто этот человек.
Паша размышлял, как же ему выкарабкаться из своей пустоты. И это был не вопрос, а скорее констатация того, что танцы спасают, но не надолго.
“Бывает” - ответила Нина. И это была внезапная близость для них обоих. Они ее остро почувствовали и догадались, что чувствуют одно и тоже. Одинаково не чувствуют одно и тоже.
И на Нину накатила усталость, захотелось прислониться к этому человеку, стоять, прислонившись, и никуда больше не идти. Каждому человеку нужно куда-то прислониться.
И Нина решила попробовать. Попробовать быть искренней и обязательно нежно обнять его у вагона метро, вжаться носом в худую щеку и сказать что-то важное, но сначала нужно попробовать разделить, объяснить, вдруг поймет. Она вдохнула осеннего воздуха и приоткрыла свою пустоту, чтобы впустить хоть что-то: “У меня тут на самом деле...”
“О, ребята, вы к метро?” - на Пашу с Ниной обрушилась семейная пара, шедшая с милонги, с ними была дочь в коляске, и от них неприятно несло любовью и домашним теплом. Где-то хлопнуло окно. Или это захлопнулась Нина?
Начались шумные споры о том, где музыка лучше и куда нужно идти в следующую субботу. “А вы, ребята, пойдете?” - как будто Паша с Ниной тоже были парой.
Эскалатор вытянулся в прямую и оставалось всего несколько шагов до точки, где нос должен был упереться в щеку, но, боюсь, даже не коснется.
Паше надо на север, а остальным на юг, до свидания, пока-пока, в субботу обязательно приходи, будет хорошая музыка. Поезд подъехал, и осталось несколько мгновений, когда еще можно что-то успеть, как-то выразить эту теплоту, хотя бы благодарность. Пара понимающе отвернулась, как будто оставим же молодоженов наедине, и Паша с Ниной совершенно неловко, не подходяще обнялись. Ее макушка касалась ее подбородка, она чувствовала его только волосами. Никогда не обнимала таких высоких. И как в этом единственном секундном прикосновении сказать все, что чувствуешь. Если бы можно было, как чипом коснуться и передать информацию. И как измерить обнял ты крепко как друг или крепче. Пашу защемило сильно, больно и безнадежно. Он закрыл глаза пытаясь удержаться за нее как за спасательный круг, но понимал, что был уже снова один, снова тонул. Только вдохнул запах корицы с ее волос, как кислород.
Но гул поезда оторвал их друг от друга и “Спишемся”, было раздавлено закрывающимися дверями вагона. Они унеслись. Не воспользовались единственной точкой пространства и времени, когда настройки мира пришли в норму и люди друг друга поняли. Больше таких шансов не будет.
Все пошло привычным чередом. Сон лечит. Работа отвлекает. Пустота внутри иногда наполняется. Иногда нет. Душа лечится. Душа болит. Есть психотерапия. Есть отношения. Находятся понимающие. Находятся лучше. Все проходит.