Дома ожидала неприятность - в прихожей на вешалке висело отцовское рыжее обтрепанное пальто. Из кухни доносился раздраженный голос матери. Но Оля как-то отодвинула от себя это впечатление и прошла прямо к себе. Тут она швырнула на стул шубку, торопливо скинула сапожки и бросилась к зеркалу.
Она почти вплотную приблизила лицо и увидела миндалевидные глаза, серые, в черных дужках ресниц, прямой тонкий носик, мягко очерченные губы. И этот трогательный овал лица.. Да, да, они правы-красавица! И как талантлива! Вот она - Офелия! Серые глаза широко раскрылись, в них ужас, отчаяние, призрак смерти- и зал замер, сотни сердец сжались от жалости и сострадания. О, Ка- И как талантлива! Вот она эта жутко-сладостная тишина черного зала! А вот она - Катерина, счастливая своей безоглядной любовью к Борису. Как потемнели, как дивно засверкали счастьем эти удивительные глаза! Об этих глазах будут писать стихи, они будут зажигать сердца! А если Наташа Ростова на первом своем бале? Пожалуйста! Оля отбежала от зеркала и отразилась вся своей тонкой, стройной фигуркой. Какая прелесть эта графинюшка! И что за голос! И Оля пропела фразу: «Дай руку мне, красотка!..."- играя голосом, наслаждаясь серебристыми переливами. И овации, овации... Задыхаясь от счастья, она повалилась на тахту, чтобы погрузиться в сладостные мечтани.
Раздался сердитый голос матери: "Оля, поди сюда!" Не давая себе окунуться в реальность, Оля раздвоилась - одна осталась лежать на тахте в океане счастья, а другая не спеша встала, сунула ноги в шлепанцы и пошла в кухню.
Отец, горбясь, сидел на подоконнике, и ноги его как-то бeзсильно свисали, демонстрируя выбитые на коленках брюки с бахромой, стоптанные туфли с потресканным верхом. Он встретил её знакомой растерянной улыбкой. Мать стояла у плиты, где готовился ужин и, приподнимаясь на цыпочки, что то помешивала деревянной лопаткой. Мать Оли фыркнула: "Послушай, с чем он явился!"
Оля присела к столу, налила себе холодный чай. Она не любила отца. То ли не могла простить, что он бросил мать, притом в самое трудное для нее время: Оле не было еще и года, на работе у мамы возникли какие-то неприятности, собралась уходить... Мать неохотно говорила о том времени.
Но Оля помнила годы нужды и ночные стыдливые мамины слезы и простить не могла. И еще потому не любила, что отец явно был неудачником: женился второй раз плохо, на избалованной эгоистке с взрослым непутевым сыном, на службе не продвигался и, хотя, говорят, был способным инженером, постоянно ходил в обиженных и обделенных. И еще неприятно было то, что очень она походила на отца внешностью: его лицо, его глаза.
Отец чувствовал отношение дочери, робел и заискивал: "Что значит явился! Я, Олечка, посоветоваться..." И это было особенно неприятно. Оля вопросительно смотрела на него, прихлебывая чай и не отвечая. Он продолжил: "Видишь ли... Мы тут с мамой обсуждали...Квартирный вопрос... У вас образуются излишки площади, но я буду возмещать, так сказать... Оля грубо сказала: "Ничего не понимаю, какие излишки! Можно по-человечески?"
Отец обратился к матери: "Нина, объясни ей". Мать морщась ответила: "Выписываться хочет!" Отец торопливо заговорил, точно испугавшись интонации матери: " Понимаешь, там намечается снос дома, -и если будет больше людей прописано, дадут больше, может, и три комнаты..."
Оля отмахнулась: "Мама, какое нам до этого дело? Пусть выписывается, пусть они там хоть дворец получают!.."
Отец значительно странно сказал: "Ну, вот видишь, Нина, она не против..." Оля пожала плечами: "А мама против, что ли, для выписки и не нужно ее согласия?!
Отец вздохнул: "Но ведь нужно посоветоваться.." Сполз с подоконника: "Нужно со всех сторон.." Оля перебила: "Мне все равно!"
Ей сделалось невыносимо от этих мелких интересов, мелких разговоров, мелких чувств. Она всей душой рвалась туда, к великому празднику жизни, где видела себя под градом цветов на авансцене. -Я вообще не понимаю, почему он девять лет живет в чужой семье и все еще прописан у нас. И только мамина щепетильность... или не знаю что..
Повернувшись к матери, с растерянной улыбкой отец сказал: "Вот видишь". Мать с грохотом сдвинула бак с огня. Отец засуетился, мешая, нелепо ухватился за ручку бака. Мать тихо сказала отцу: "Отойди, тебе же нельзя". И зло взглянула на дочь: " Может, оторвешь зад от стула, поможешь снять?"
Оля помогла, остановилась выжидающе. Мать проговорила: "Ничего! Можешь идти к себе. Я думала... ты.. у тебя..."- судорога вдруг почему-то перехватила у матери горло, она отвернулась к полке, загремела кастрюлями.
Оля пожала плечами. Мать зло крикнула:" Иди!" Оля с удовольствием вернулась к себе, в свой мир. Она взяла тетрадь, с ногами устроилась на тахте, вывела уже облюбованную первую строчку будущего доклада: «Мир мещан - мир воинствующего эгоизма!» — и сладко задумалась.
После ухода Лены в кухне долго молчали.
Отец понял, что Оля выросла и произнёс это вслух.
Не поднимая головы мать проговорила: "Не выписывайся, Серёжа...не надо..."