В садике я считалась букой. Воспитатели никогда не проявляли ко мне ласку, были строги, отстранены и шептались за спиной.
О себе я слышала, что я упрямая, надутая и жутко умная. Я была не из тех девочек, которые весело и звонко смеялись, кружились и танцевали, а от нехватки ласки прижимались и висли на воспитательницах, растапливая их суровые сердца.
Я так не умела. Может, поэтому воспитатели не проявляли ко мне чувств, потому что неизвестно, что я была такое.
Сейчас мне кажется, что я их раздражала своей робостью и богатым внутренним миром, вход в которых был по пропускам особого доверия.
Иногда воспитательница Ирина Михайловна в хорошем расположении чувств (особенно если она работала во вторую смену) играла с нами. Она садилась на стульчик и объявляла, что сейчас - "больница" или "парикмахерская".
Во врача мне не нравилось с ней играть. Она причитала, что всё, абсолютно всё у неё болит и ничто ей не поможет, только хорошее поведение детей группы. От уколов уклонялась, невидимые таблетки не ела; изредка разрешала, правда, накладывать бинтовую повязку.
В парикмахерской она была парикмахершей, которая причесывала девочек после сна. Меня причесывать было не нужно, поэтому я пролетала мимо. Но иногда она разрешала побыть парикмахерами нам, девочкам. И тут я бежала со всех ног с маленькой расчёской из набора "юный парикмахер" и пластмассовыми ножницами.
Меня завораживали ее волосы. Копна темных с рыжим отливом волос. Они вкусно пахли и были необычными на ощупь. Наверное, это была хна и химия.
Ирина Михайловна в качестве клиента разрешала проводить манипуляции исключительно понарошку, и девочки, подхватывая игру, воображали, что они моют ей голову и сушат феном. Плетут косички и завивают волосы на бигуди.
Но только не я. Я, как маньяк, стояла неподалеку с крохотной расческой и ножницами. Стояла в сморщенных на коленках колготках и ждала.
Ждала, что она скажет мне: "Танюша, а ты будешь играть? Теперь твоя очередь постричь меня".
Но Ирина Михайловна делала вид, что не замечает моего ожидания, или громко повторяла, что только понарошку! И ножницы - это вот так пальчиками "чик-чик"! Доступа к рыжим стогам у меня не было.
Но однажды Ирина Михайловна потеряла бдительность. Девочек в этот день было мало, она устало села на стульчик и назначила меня своим парикмахером. От оказанного доверия я пришла в такой восторг и почувствовала такую симпатию к нелюбимой воспитательнице и желание продемонстрировать свою дружелюбность, оправдать ожидания, непременно сделать хорошо... Я кружила вокруг стогов ножницами "чик-чик", оттягивала невидимую резинку на невидимые бигуди и так вошла в состояние эйфории игры, что выстригла пластиковыми ножницами прядь ее химических волос. Небольшую, может 10 волосинок по 5-7 сантиметров. Я с гордостью ей показала. Ну как бы подтверждение, что стрижка и укладка удачно завершились.
Ирина Михайловна оторопела, стала в беспорядке нервно щупать свою голову и сдавленным голосом спросила: "Ты еще что-то отстригла?"
Мгновенно я почувствовала стыд и леденящий ужас. Убедившись, что я больше ничего не выстригла, Ирина Михайловна выхватила ножнички, больно ударила меня по рукам и зло рявкнула: "Дура!!!"
А я не плакала. Я провалилась куда-то туда, где меня нет. И никого нет. И не будет. Провалилась туда, где надо забыть, переждать, свернувшись в клубочек.
Вечером воспитатели маме ничего не сказали. Но лучше бы рассказали, мама бы меня пожалела. А потом рассказала бы папе. А папа бы рассмеялся. И еще много лет рассказывал бы об этом родственникам за семейным столом. И все бы хохотали. И мне было бы легче. Но этого не было...
Ночью меня рвало.