Я оканчивала второй курс Факультета Журналистики МГУ в то время, когда режиссер Сергей Женовач стал набирать себе новый актерско-режиссерский курс в ГИТИСе. Я обожала Женовача, в его театре – СТИ бывала каждую неделю, некоторые спектакли смотрела по шесть раз. Несколько раз общалась с ним на творческих встречах, читала и смотрела все интервью, которые у него брали. Тогда мне казалось, что мы мыслим как-то одинаково и мир воспринимаем в одном ключе – впрочем, а как я еще могла думать, учась на втором курсе бакалавриата.
Поступать на режиссерский факультет я решила за неделю до вступительных. Вступительные в ГИТИСе совпадали с сессией в моем вузе. Днем я готовилась к экзаменам, а ночью на съемной квартире моей подруги делала сценографию, то есть лепила из картона макет сцены. Тогда я сделала, кажется, все, что не стоит делать, когда поступаешь на режфак. А именно: решила ставить не пьесу, а спектакль по двум рассказам Всеволода Гаршина, сделала макет сцены с крутящимся кругом, продумала в спектакле мелочи, но не обратила внимание на действительно важные вещи, сделала спектакль под своего будущего мастера, я была уверена, что Женовач меня сразу поймет и возьмет к себе на курс.
В назначенный день я приехала к ГИТИСу. На бордюрах и тротуаре сидели будущие актеры, многие из них ночевали тут же. На режфак вполне реально успеть записаться в электронную очередь, но на актерский факультет обычно такой большой конкурс, что всегда появляются те, кто идет по дополнительным спискам, проводит в очереди не часы, а дни.
Я встала у ворот в ожидании. В руках у меня была объемная конструкция черно-красной сцены. Стоявшие рядом актеры говорили, что это все очень эффектно и красиво. Режиссеры – мои потенциальные конкуренты не говорили ничего. Минут через десять нас пригласили, в кабинете мы сидели восьмеркой. Все очень разные: бывшие актрисы, мужчина, отслуживший в армии, 17-летняя девочка и так далее.
Женовача, на которого я так рассчитывала, в аудитории не было. В этот день он уехал на гастроли со своим театром и вместо него абитуриентов отбирал его ученик Егор Перегудов. Как вы понимаете, моя концепция со спектаклем, идеальным для Женовача, провалилась.
Схема была такая: мы готовили прозу, басню и стихотворение, которые нужно было прочитать перед комиссией. Затем нужно было представить комиссии свой спектакль, рассказать, каков твой режиссерский замысел, экзаменаторы задавали вопросы о твоей мотивации, уточняли что-то о спектакле, могли спросить, какие книжки по режиссуре ты читаешь и все в таком роде.
– Я вам сейчас задам вопрос, по которому определяют, есть ли у человека режиссерское видение или нет, – сказал мне Егор Перегудов.
– Хорошо.
– Как вы покажете любовь и смерть в вашем спектакле?
– Ну, у меня смерть в самом финале. Между героями происходит конфликт, один из них должен застрелить другого из ружья... – начала говорить я.
– Достаточно. Присаживайтесь на свое место, следующий, – сказал мне Перегудов.
Так я поняла, что режиссерского видения у меня нет. Как ни странно, я не расстроилась. После прослушивания в коридоре плакала 17-летняя девочка, злился и бил кулаком в стену мужчина, отслуживший в армии. А я просто взяла свой макет и пошла гулять с ним по солнечной Москве.