2000 год. Сомнения. Господи, кем бы я был, не зная сомнений? Стал бы наглым и самоуверенным типом. Или, наоборот, достиг бы карьерных и прочих вершин. Как скоро и светло бы погиб от самоуверенности? А может, мне всё было бы по силам и всё доступно?
Звонил в «Октябрь». В сентябре отдал туда свои стихи. Уже получил отказ в «Знамени» «Нева» и «Звезда» хранят молчание. Люди работают. Люди заняты. И тут я со своими виршами набранными на громоздкой машине «Ятрань». Какая машинка, такие и стихи. Ах, дело не в машинке, вон набранные на портативной от моего мастера Натальи Борисовны, тоже не проходят. Дело во мне. В авторе. Я никуда не гожусь. И всё равно хожу, прошу посмотреть, принять. Отсылаю, запечатываю в конверты, наклеиваю марки. Перепечатываю, перепечатываю до такой степени, что начинает тошнить от своих словосочетаний. Кажется, что я написал полную хрень. Но жалко труда. Да вру, не жалко труда. Действую автоматически. Заглушаю внутреннего критика. А вдруг, а вдруг! Никакого вдруг. Оставь надежду всяк начинающий писать.
-Мне бы узнать судьбу моих стихов, - судьбу стихов, ах, как это фальшиво, высокопарно.
-Как там мои тексты, всё в анабиозе? – фу, в анабиозе, развязано, аж тошнит.
-Получили ли мои стихи одобрение? – господи, я так и вижу себя в образе Акакия Акакиевича, гадко от такого стеснения и подобострастия.
Как же спросить, чтобы и уважение не потерять к себе и не напыщенно вышло? Нет таких слов. Неразрешимая задача. Клянусь себе, что в последний раз иду по редакциям. Но жалко бросить стихи, это как товарища в беде. Что ещё за товарищ? Глупость какая, проще надо, проще.
Я всё-таки обратился к одной женщине, у которой был вид очень-очень занятого человека. Она встала и куда-то ушла, долго-долго искала мои листочки. Я аж вспотел. Про себя повторял как мантру: «Мне всё равно, мне всё равно, мне всё равно…» И сквозь этот внутренний голос воображение рисует все варианты того, как она сформулирует отказ, в каких выражениях, от самых простых, до длинных, от лестных, до оскорбительных.
Шаги. Скрип стула. Шорох страниц. Голос мягкий. Она говорит со мной как с душевнобольным. Это, наверное, самая правильная интонация. Ритм однообразен, форма проста, темы не новы, есть, конечно, искренность, но всё это ещё не выросло из юношеского увлечения (а юноше-то уже 27 лет, Лермонтов мёртв), а этого мало. ---Это, конечно, не значит, что вы должны бросить писать… А вы правда учитесь во ВГИКе? А не пишите ли вы прозу?
Я почему-то уверен, что и в прозе темы не новы, формы просты, есть искренность, но и эти тексты не взросли. Я благодарен, хоть и сдержан. Всё очень корректно. Мы деликатны. Я с ней, она со мной.
Жизнь деликатно отказывает, деликатно намекает, деликатно отталкивает. Так продолжается год, второй. Ничего не меняется. Ну, может, только то, что теперь стихов меньше, а прозы больше.
Пока кто-то рассказал про мои попытки мастеру. Наталья Борисовна как всегда смотрит на меня пристально сквозь сигаретный дым. Не могу я выдержать её взгляда.
-Вы думает, вы созрели для публикаций?
Пожимаю плечами. Чёрт его знает, созрел я или нет. Но как узнать-то?
-Вы всерьез надеетесь пробиться в толстый журнал?
Нет, не надеюсь, но разве надо прекратить?
-Вот вам телефон, договоритесь о встрече. Скажет от меня. Но если не подойдёт ваша повесть или что там у вас, не обессудьте.
«Обессудьте» - что это за слово-то такое. Неужели есть ещё люди, которые так говорят? Вот я бы так говорил в своей повседневной речи, что бы мне сказали мои товарищи-знакомые? А Н.Б. это очень идёт.
Через месяц моя повесть «Головастики» вышла в «Юности». Не сказать, чтобы толстый журнал. Но всё-таки! Не сказать, что я добился этого только сам. И всё же!
А потом мою повесть «Заговор одного» взяли в журнал «Семья и школа». Видимо что-то такое назидательно-воспитательное в том, что я писал, просматривалось.
Но даже эти публикации не прибавили мне уверенности в себе. Нисколько. Я по-прежнему сильно сомневался, что-то, что я делаю кому-нибудь нужно. И я по-прежнему сомневаюсь.
© Сергей Решетнев, фото © vlad_photo_riga