Народный артист России Виктор Сухоруков пришел на программу "Он и Она" канала "ТВ Центр". В интервью Кире Прошутинской актер рассказал о трудных отношениях с семьей. Шоу выйдет на экраны вечером 20 сентября, но мы побывали на съемках и выбрали самые интересные моменты.
Ваши мама и папа вашу инаковость воспринимали с каким-то нежным пониманием или всё-таки с раздражением?
- Нет, они меня любили, но им было не до меня. Нас было трое, они работали.
А они для вас были немножко чужие или?..
- Мать была чужой. Папа был подкаблучным. Он был потише, поинтеллигентнее, поспокойнее. А мама была немножко агрессивнее. И, конечно, я с матерью чаще не соглашался, потому что, не буду скрывать, они пили, они на каком-то этапе стали выпивать очень сильно. И я, ребёнок, учинил им войну, я борьбу учинил. И они меня за это не любили, особенно мать, она меня не любила.
А как можно было бороться маленькому мальчику?
- Своими силами: ругал, ворчал, оскорблял. Тыкал, толкал, говорил: "Не смей этого делать". Жаловался, плакал, запирал. Много было возможностей. Результатов не было никаких.
Вы стеснялись их когда-нибудь?
- Стеснялся, потому что они жили не так, как я хотел. Я хотел красивой жизни, сытой, достаточной, чтобы статуэтки стояли на комоде. Ну, если я буфет сраненький обзывал сервантом, шкаф самодельный называл шифоньером. Но не приглашал друзей домой.
Откуда эти слова?
- А у людей я же видел. И мне хотелось, чтобы у меня было так же. У меня телевизор появился в 16 лет, и то я его сам купил на первые зарплаты. Это так звучит сегодня просто дико, но это реальность.
Интересно, вот когда такие Вити Сухоруковы появляются вроде бы не в своей среде, вроде бы не в своей семье, - это ирония судьбы или промысел божий, который показывает, что только воля и талант?
- Ответ есть: промысел. Мой начальный путь настолько сегодня кажется чужим, кажется не моим, что я сегодня думаю: "Нет, кто-то правит, кто-то ведёт". У меня хайвей существует, я по нему и иду.
Все свои "хочу" вы реализовывали сами?
- Сам. Вы даже не поверите, уши лечить - сам врача искал, в артисты - всё сам. Могу даже назвать себя беспризорником. Мама никогда не кричала мне в окно: "Витя, ужинать!" Ну не было этого, и я не страдаю, я не горюю. Хорошо это или плохо? Плохо. Я мечтал, чтобы меня позвали в окно. Я мечтал, чтобы меня взяли за руку, и хотел, чтобы меня куда-то повели. Я этого хотел.
Я понимаю, что у папы, который работал чистильщиком машин, и у мамы-ткачихи, наверное, не было достаточно денег.
- У мамы тетрадочка была - одни долги.
Вы стыдилась своего бедного детства?
- Я не стыдился, я врал. Я рассказывал, что я ел мороженое, а вчера мы ели котлеты. Я врал, не ел я котлет, и мороженое я ел по праздникам, но я врал. И всё, ничего страшного.
Многое недополученное в детстве каким-то бумерангом потом возвращается к нам уже во взрослости.
- Поверьте мне, я очень скромно живу. Как ни странно, бедные люди, если у них появляется излишек или появляется достаток, они транжиры. Я нет, и на сегодняшний день у меня нет ничего лишнего. И я не стремлюсь к замкам, дворцам. У меня только одна мечта. Почему мечта? Ездить, путешествовать. Я мало езжу, хотя я так люблю ездить по миру. Понимаете, санкции, не санкции, но разрешил бы людям, всему человечеству надевать кроссовочки на ножки, рюкзачок на плечи и пусть люди катаются друг к другу по всему миру.
Но всё-таки есть радость от того, что случилось?
- Конечно, ещё какая. И самая главная радость - смеяться будете - долгов нет, я никому не должен.
Всё-таки мы опять к детству. Ведь когда-то в детстве и нам всем нужно с кем-то что-то обсудить: свои сомнения, свои сны, свои мечты. Кто понимал вас тогда? С кем вы были близки?
- Никто не понимал, никто. Была учительница Эмилия Сергеевна Карпова, до сих пор жива-здорова, слава богу. Классный руководитель с пятого до восьмого класса. Как мне кажется, она понимала. Вот смотрите, сочинение. Казалось бы, простая история. По "Евгению Онегину" Пушкина. Вы знаете, поэма не дописана. И Эмилия Сергеевна говорит: "Ребята, закончите поэму Пушкина "Евгений Онегин". И все написали. Но я-то написал в стихах. И я выдал замуж Ларину за генерала, которая родила ему двойню, которые были похожи на Евгения Онегина. А Онегин у меня сгинул на просторах Европы и спился. Это восьмой класс. Она мне ставит пятёрку за содержание и тройку за грамотность.
Значит, она всё-таки понимала. Михаил Жванецкий говорит, что о твоём таланте и предназначении тебе расскажут другие. Вот кто первым сказал вам, что вы талантливы, что актёрство - это ваше?
- Впервые рассказываю. Мне пять лет, детский сад. Мы играем на коврике, у всех свои игрушки. Какое-то такое время, сейчас придут родители и будут нас забирать. И Мария Ивановна - красивая такая была причёска... Вот эта родинка какая-то. И она разбиралась в шкафу. И вдруг она говорит: "Сухоруков, иди сюда!" И я подбегаю к ней, и она хохочет. Держит фотографию и бьёт мне по носу: "Ну, ты и артист! Ха-ха-ха!" И даёт мне эту карточку. На ней сидит на трёхколёсном велосипедике Витя Сухоруков в панамочке, в штанишках, сидит в три четверти к фотографу, и, как последняя шлюха, как ренуаровский персонаж, как друг Тулуза-Лотрека, последняя проститутка, он подмигивает фотографу, и вот это подмигивание зафиксировал фотограф. И эта фотография оказалась в шкафу детского сада. И когда я её получил, я устыдился смеха любимой воспитательницы. Я взял эту фотографию, спрятался где-то в саду, в кустах и порвал эту фотографию.
Виктор, а потом кто чаще повторял вам, что у вас всё получится, что вы актёр? Сейчас такой повтор, как заклинание, как мантра, вам по-прежнему нужен?
- Нет, мне сегодня уже ничего не надо. Да, я талантлив, да, я гениальный, да, я знаменитый. Вы мне об этом говорите, а я с этим хочу соглашаться, я не буду кокетничать и говорить: "Ой, да ладно, да бросьте". Одна актриса сыграла главную роль в картине. Я подхожу к ней и говорю: "Как ты хорошо сыграла роль". "Ой, нет-нет, не надо мне говорить, я на троечку сыграла". И мне неинтересно с ней разговаривать. Зачем это? Нет. И когда мне стали говорить, что я талантлив... Говорили уже в институте. И Остальский Всеволод Порфирьевич, который взял меня в институт, увидел меня среди тысяч.
В тот год 116 человек на место было. И он меня взял. А сегодня я востребован, ой как я востребован, в театральной жизни особенно, у меня много предложений, и это тоже успокаивает меня. И в этом не будет самообмана, потому что при этой успокоенности уже выработан во мне инстинкт поведения, инстинкт работы, инстинкт отдачи.
А кто открыл всё-таки для вас впервые другой мир, мир столицы?
- Сам. Первый раз мне было 12 лет. По объявлению в "Пионерской правде" я поехал на "Мосфильм" сам. Я же матери не сказал, 25 копеек украл и поехал. Мне хватало только на пончик, стакан кофе на Киевском вокзале... И на электричку. И десять копеек на метро. А троллейбус 7-й и 34-й - бесплатно. Я прыгал и бесплатно доезжал до "Мосфильма".
Первый раз в Москве без мамы. Она действительно никогда не была в Москве? А был ли отец?
- Никогда. Ну, Орехово-Зуево - 95 километров. Не были, не были.
Вы сейчас жалеете о том, что?..
- Очень. И я жалею, что они меня не увидели уже состоявшимся. Но это их победа всё равно. Я всё равно оставляю их для себя, как участников моей судьбы.
Но вы тогда или сейчас ощущаете больше их неприсутствие теперь в жизни?
- Я никогда в них не нуждался. Они мне не мешали и не помогали. Я только жалею о том, что нет возможности похвастаться - именно похвастаться - перед ними. Я хочу, чтобы они свесили ноги с облаков и сказали: "Ну что, Сухоруков, Витька, ты всё на нас ругался, дурачок. Да если бы мы тебе помогали, может, у тебя бы ни ... не получилось".
Они не верили: "Ну куда ты лезешь? Давай на фабрику, мастером". А я всё туда, туда. И когда вдруг поступил... Первая просьба была моя: "Дайте справку". "Какую тебе справку?" "Что вы меня приняли на первый курс актёрского факультета". И я с этой справкой по субботнему Орехово-Зуеву шёл, и в кармане у меня что-то такое было горячее, объёмное, большое, дорогое - справка. Она у меня хранится до сих пор. Я вхожу в квартиру и говорю: "Мать, смотри! Меня приняли в институт в Москве!" Она ругнулась матом и сказала: "Давно пора, сколько же можно". И пошла по своим делам.
Вы зависимы были от её мнения, от мнения других в то время?
- Я понимал, что эта справка - это заявление: мам, я ухожу, я ухожу в другую жизнь.
Но это значит, вы разрывали некую зависимость.
- Конечно. Нет, не зависимость. Прощался, я с ней прощался. И как будто: не жди от меня помощи. Когда я получил первую зарплату, я же отдал ей, и она её пропила. Я отдал вторую зарплату, третью. Потом говорю: "В конце концов, я молодой человек, я хочу одеться, обуться. Как же так, мама?" И я, не спрашивая её, взял кредитную справку в бухгалтерии и пошёл в магазин, купил куртку, рубашку, штаны. Так она и ругалась на меня, говорила: "Ну, так и живи со своим этим барахлом". Она на меня обиделась. Ой, прости Господи, первый раз я об этом рассказываю.
Да что там говорить, вот я поступаю в институт, я уезжаю. Она говорит: "Денег нет, денег не дам". Я впроголодь иногда жил, и однокурсники помогали в Москве, но мать в это время ходила по городу и говорила: "А мой сын-то в Москве, в институте учится на артиста". Она хвасталась, она гордилась этим и плакала.
Она ведь очень рано ушла из жизни.
- Рано, да, рано. Она была очень трепетной, слезливой женщиной, сентиментальной. А выпьет - агрессивной, скандальной. Два человека в ней жило. Может, я в неё. И ноги у меня похожи на её.