Говоря о Максиме Горьком, невозможно обойти стороной фигуру его единственной законной супруги – Екатерины Павловны Пешковой. Наверное потому, что если её супруг отметился соучастием и участием во многих злодействах, то она прославилась тем, что делала людям добро.
Любопытно, что жена выходца с Волги носила в девичестве фамилию Волжина, но родилась в городе Сумы Харьковской губернии (ныне это территория «незалежней Украыны») в дворянской семье. В 1895 году она закончила гимназию в Самаре и работала корректором в «Самарской газете», в редакции которой познакомилась с Алексеем Пешковым, публиковавшимся в издании. 30 августа 1896 года они обвенчались. В 1897 году появился на свет сын Максим, в 1901 году – дочь Екатерина. В 1902 – 1903 годах семья жила в Нижнем Новгороде. Но вскоре семейному счастью настал конец – Горький встретил Марию Андрееву и увёл её у самого Саввы Морозова. Брак фактически распался. Супруги разошлись по взаимному согласию. Но, несмотря на это, официального развода не было, формально брак продолжал существовать на бумаге. Андреева была Горькому не «женой», а сожительницей, любовницей. Именно такая ситуация сыграла с Горьким дурную шутку в США, довольно пуританской стране – когда стало известно, что Горький и Андреева не в браке, им отказали во всех гостиницах и пришлось поселиться на частной вилле в Вермонте (подобные порядки, кстати, потом будут заведены и в антихристианском и богоборческом СССР). И в это же самое время, летом 1906 года, в России от менингита умерла дочка Горького Катя Пешкова, о чём ему сообщила Екатерина Павловна. Писатель отправил утешительное письмо с просьбой беречь сына.
С 1907 по 1914 годы Екатерина с Максимом переселяются за границу, где живут, преимущественно, в Париже. Она посещала в Сорбонне курсы французского языка для русских и лекции по социальным наукам, принимала участие в созданном Верой Фигнер Кружке помощи каторге и ссылке. Так определилось главное занятие, дело всей последующей жизни Екатерины Павловны – она станет правозащитницей. После начала войны Пешкова возвращается на родину через Италию, Константинополь и Одессу (пока Турция не вступила в войну). Работала в организациях помощи раненых и в Красном Кресте, возглавила детскую комиссию в обществе Помощь жертвам войны, на средства Земского и Городского союзов организовала отряд волонтёров по поиску детей, оставшихся за линией фронта. Но помимо медицинского Красного Креста, она вступает в Политический Красный Крест (Помполит – Помощь Политическим заключённым), созданный в 1870-е годы народовольцами для помощи политическим, и стала его активным деятелем на постоянной основе. Стоит отметить, что с 1905 года она была членом ПСР, видным и деятельным, и после разгрома партии хранила её архив до его изъятия Дзержинским, а в 1917 году стала членом ЦК ПСР. В том же году была избрана депутатом Московской городской думы по списку партии социалистов-революционеров.
С 1917 года Екатерина Пешкова была главой бюро воссозданного в новом качестве Политического Красного Креста, получившего название Московское общество Красного Креста для помощи политическим заключенным, официально – Московский комитет Политического Красного Креста, а более обиходно – Московский Политический Красный Крест. Позднее Екатерина Павловна была заместителем председателя этой организации. Она создала её вместе с бывшим меньшевиком, инженером-технологом по профессии Михаилом Винавером и ставшим председателем (с января 1918 по 1922 годы) известным адвокатом Николаем Муравьёвым, беспартийным социалистом. Присоединилась к ним и Вера Фигнер. Организация была узаконена декретом наркома юстиции РСФСР левого эсера Исаака Штейнберга (он был ортодоксальный, религиозный еврей и соблюдал все иудейские обряды). Условием вступления в неё был выход из любых политических партий. К концу 1918 года московский Политический Красный Крест насчитывал 227 членов, а к марту 1922 года — 857 членов. Почётным председателем московского ПКК стал писатель Владимир Короленко. Комитеты Политического Красного креста существовали и в других городах: в Харькове, Полтаве, Петрограде.
После 1922 года в связи с арестом Муравьёва организация прекратила своё существование под именем Красного креста. Муравьёв был защитником по делу «Тактического центра» и на процессе вокруг ЦК партии правых эсеров. Из-за грубых нарушений закона со стороны власти, демонстративно отказался от участия в деле и предъявил отвод всему составу трибунала и государственному обвинителю, за что был арестован и выслан из Москвы в Казань на три года, но через несколько месяцев вернулся по протекции Красина и Дзержинского. В 1928 году выступал в качестве защитника по «Шахтинскому делу». Был членом «Комитета по исполнению воли Л. Н. Толстого в отношении его писаний», образованного 2 июля 1928 года в соответствии с Постановлением Президиума ВЦИК. В 1930 году вместе с другим известным адвокатом Владимиром Ждановым (тоже активный член Помполита, был защитником по делу адмирала Щастного) был отчислен из адвокатуры и занялся общественной деятельностью в составе Всесоюзного Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, где возглавляя секцию старых политических защитников. Мирно скончался в Москве в 1936 году. Винавер был арестован 31 марта 1919 года в Москве по делу меньшевиков, в том же году освобождён, подвергался кратковременному аресту в 1921 году в Москве, но вскоре снова был освобождён. Вновь был арестован в 1937 году в Москве, обвинён в шпионаже в пользу Польши, и 3 августа 1937 года приговорён военным трибуналом Московского военного округа к 10 годам заключения. В начале 1942 года Винавер был освобождён из лагеря по амнистии как бывший гражданин Польши. Умер 29 сентября 1942 года.
С 12 июня 1922 года организация называлась «Помощь политическим заключенным» (разновидности названия – «Помполит», «Политпомощь»). Возглавила её Екатерина Павловна Пешкова. Помполит по просьбе родственников арестованных по политическим обвинениям наводил справки о том, где они содержатся, осуществлял им материальную помощь и ходатайствовал перед властями об их освобождении. Организация располагалась по адресу Кузнецкий Мост, 16 (затем – 24), рядом с приёмной ОГПУ. С 1919 года Пешкова официально занималась поиском и возвращением на родину легионеров польской армии Пилсудского, с 1920 года была, по совместительству, уполномоченной польского Красного креста, помогавшего польским и российским военнопленным на территории Советской России и Польши вернуться на их родину. С 1924 в основном по 1931 год (последний задокументированный человек в 1934 году) Помполит среди прочей правозащитной деятельности помогал ссыльным, принадлежавшим к сионистским партиям, осуществить замену ссылки на выезд в подмандатную Палестину. В организацию поступали сведения из лагерей нарастающего и растущего ГУЛАГа. Вот сведения о положении дел в лагере в Кеми — печально знаменитых Соловках:
«Высланные в Соловках жалуются на непосильную работу, грубое обращение, даже побои на работах по сооружению шоссейных дорог на Ухте и в Парондоне. В августе сего года некоторые надзиратели из заключённых за неисполнение непосильного урока заставили стоять раздетыми до белья на пеньке до изнеможения, что является тяжёлым наказанием, ввиду множества комаров. Зимой 26 года в лесозаготовках на 63 участке старший надзиратель Тарасевич и его помощник Севастьянов избивали заключенных. Например, был избит ими уголовный заключённый Иванов Алексей и Андреев, после чего они умерли, как сообщили приехавшие из Соловков».
Организация просуществовала до середины 1937 года, когда была распущена приказом наркома внутренних дел Ежова. В 1938 году дом Помполита был опечатан. Формально «Помполит» прекратил свою деятельность только 15 июля 1938 года. Это была единственная правозащитная организация в СССР, просуществовавшая так долго – подобные организации начнут пытаться возрождать только советские диссиденты при Брежневе.
Единственная оставшаяся на воле из числа руководителей ПКК Екатерина Пешкова в 1941 году была эвакуирована в Ташкент. В последние годы жизни была консультантом архива Горького при ИМЛИ. Умерла 26 марта 1965 года в возрасте 88 лет в Кремлёвской больнице. Похоронена на погосте Новодевичьего монастыря. В Государственном архиве РФ существует фонд, который называется «Помполит. Екатерина Павловна Пешкова», который содержит огромное количество документов (более тысячи дел, содержащих письма, в основном, записки, которые приходили Пешковой от граждан, пострадавших за свои политические убеждения).
Процитирую «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына:
«Рассказывает нам Фастенко, что и в советское время существовал политический Красный Крест, – но уже тут мы не то, что не верим ему, а как-то не можем представить. Он говорит, что Е. П. Пешкова, пользуясь своей личной неприкосновенностью, ездила за границу, собирала деньги там (у нас не очень-то соберёшь) – а потом здесь покупались продукты для политических, не имеющих родственников. Всем политическим? И вот тут выясняется: нет, не КАЭРАМ, то есть не контрреволюционерам (например, значит, не инженерам, не священникам), а только членам бывших политических партий. А-а-а, так и скажите!.. Ну, да впрочем, и сам Красный Крест, обойдя Пешкову, тоже пересажали в основном...»
«Смешно сказать, но по нелепой традиции сохранялся от старой России Политический Красный Крест. Три отделения было: Московское (Е. Пешкова, Винавер), Харьковское (Сандомирская) и Петроградское. Московское вело себя прилично – и до 1937 года не было разогнано. Петроградское же (старый народник Шевцов, хромой Гартман, Кочеровский) держалось несносно, нагло, ввязывалось в политические дела, искало поддержки старых шлиссельбуржцев (Новорусский, одноделец Александра Ульянова) и помогало не только социалистам, но и каэрам – контрреволюционерам. В 1926 г. оно было закрыто и деятели его отправлены в ссылку».
А вот что писал Лев Разгон:
«Много, много лет она ходила в это странное, ни на что не похожее, ни в каких справочниках не упоминаемое учреждение. Странное и чужеродное всей нашей системе до такой степени, что после войны в Ставрополе, в Сибири, да и в самой Москве почтенные майоры и подполковники отказывались верить рассказам Рики о том, что совершенно легально, почти два десятка лет существовал этот странный, кажущийся нам теперь совершенно немыслимым «Политический Красный Крест». Не только я, но и эти профессиональные охранители ничего не знали про него. И для них это было нечто нереальное, мифическое! Для них, но не для Рики, не для многих сотен людей, подобных ей. Она приходила сюда два десятилетия: ещё девочкой, девушкой, молодой женщиной. Приходила каждый раз, чтобы узнать, из какой тюрьмы в какую перевели её отца; сколько ему в очередной раз дали и что: тюрьму или ссылку и куда; когда бывают свиданья, передачи; она получала здесь продукты для передачи и деньги для того, чтобы поехать на свидание в Суздаль или другой тюремный город, повезти туда передачу… Когда-нибудь историки обязательно займутся изучением этого удивительного учреждения, как и личностью удивительного человека, его создавшего и отдававшего ему все свои немалые силы и немалые, неизвестно откуда взявшиеся, возможности. Одним именем Горького нельзя объяснить, каким образом Екатерине Павловне Пешковой удалось получить необыкновенное право легально помогать политическим заключенным и их родственникам; право узнавать, кто где находится, кого куда этапировали… Все то, что теперь составляет глубокую государственную тайну, тогда запросто можно было узнать в странном учреждении напротив курсов Берлица. Коридор в нем разделял четыре небольшие комнаты. В самой маленькой из них – два стола. За одним – Екатерина Павловна Пешкова, за другим её бессменный помощник – Винавер. В другой комнате что-то вроде бухгалтерии. Самая большая комната, почти всегда забита людьми – ожидающими. И ещё одна большая комната, заставленная ящиками и продуктами, бельем, одеждой. И совершенно непонятно: кто были эти люди, которые сидели за столами в этих комнатах, погруженные целыми днями в чужие беды? А может быть, и свои? Сюда обращались родственники эсеров, меньшевиков, анархистов; родственники людей из «партий», «союзов», «групп», созданных, придуманных в доме неподалеку, за углом направо. Здесь выслушивали женщин, стариков и детей, чтобы невероятно скоро сообщить, где находится их отец, муж, жена, мать, брат, сын… Когда можно получить свидание, когда принимают передачи, когда – если нет для этого средств – можно прийти на Кузнецкий, 24, и получить продукты, белье. Откуда брались эти продукты, эта одежда, эти, совсем немалые, деньги? Они приходили, главным образом, из-за границы, от ARA, от социал-демократических партий и учреждений, от разных благотворительных обществ, от богатых людей. А может, и совсем небогатых, может, и от почти бедных. Кто знает, как собирались эти деньги и как они шли сюда? Знала об этом, вероятно, только сама Екатерина Павловна. Каждый день, отсидев часы приема на Кузнецком, она садилась в мотоциклет с коляской и отправлялась в тюрьмы, на' таможню, на склады. А ещё чаще шла пешком – тут же совсем близко, совсем рядом – и договаривалась с людьми из этого дома о переводе такого-то в тюремную больницу, о том, чтобы такого-то заключенного перевести в тюрьму, более близкую к Москве: у него мать-старуха, и ей трудно ездить на свидание на Север, на Урал. Договаривалась о пополнении тюремных библиотек, устройстве для арестантов концертов, праздничных вечеров… Как сказку, как невероятные волшебные сказки я слушал рассказы Рики о том, что, когда тяжело заболела её мать – по просьбе Екатерины Павловны – отца выпустили из Бутырки на свободу «под честное слово» и он находился на воле до выздоровления своей жены… Я слушал о новогоднем вечере, устроенном в Бутырках для политических заключенных, о концерте в Бутырках, на котором пел Шаляпин перед своим отъездом за границу. И так длилось до самого тридцать седьмого года, до того дня, когда Екатерина Павловна бессильно сказала Рике: «Все. Больше ничего не могу. Теперь остается только низ, только первый этаж». Но для Рики и ей подобных и «низ» не остался. И она, и почти все такие, как она, ушли в те тюрьмы, куда они ходили на свидания. «Политический Красный Крест» и все проблемы, которыми он занимался, были ликвидированы старым, верным, испытанным способом. Которым Энвер-паша разрешал «армянскую проблему», а Гитлер «еврейскую проблему». Во всех ссылках были арестованы все те, которых опекала Екатерина Павловна Пешкова, собраны в тюрьмы, а затем расстреляны. И были арестованы, и очевидно, расстреляны и Винавер, и те безвестные мужчины и женщины, которые работали в «Политическом Красном Кресте». И оставили на воле жить, мучиться и умирать только Екатерину Павловну. Она унесла с собой в могилу разгадку этой тайны: кто, когда, каким образом и почему разрешил ей легально поддерживать тот статус «политического заключенного», само понятие которого сейчас стало чем-то противозаконным, отрицаемым, почти преступным».
Можно назвать некоторые имена тех, за кого заступалась Екатерина Павловна во главе Помполита.
1. Протоиерей Павел Флоренский. Летом 1928 года был сослан в Нижний Новгород, но вскоре, по хлопотам Пешковой, вернулся. Имел возможность эмигрировать. Но отказался и, в итоге, расстрелян в 1937 году.
2. Ольга Елисеевна Чернова-Колбасина, жена лидера ПСР Виктора Чернова. В 1918 году, когда Чернов, скрываясь от ареста, находился на нелегальном положении, его жена и две старшие дочери были арестованы и заключены в Бутырскую тюрьму. Благодаря хлопотам Пешковой они были освобождены (вначале дочери, а затем их мать) и после освобождения жили у неё. При содействии Горького им удалось легально выехать из России.
3. Анастасия Цветаева, сестра Марины Цветаевой. Арестована в апреле 1933 года в Москве за связь с ранее арестованным Борисом Зубавиным. После хлопот Пастернака, Пешковой и горького через 64 дня была освобождена. Однако через 4 года снова арестована и была отправлена на 10 лет в лагеря.
4. Дмитрий Лихачёв, филолог, культуролог, искусствовед. 8 февраля 1928 года была арестован и осуждён на пять лет лагерей, отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения. В мае 1929 года его мать хлопотала через Пешкову о свидании с сыном, которое было разрешено. В ноябре 1931 года Дмитрий был переведён из Соловецкого лагеря в Белбалтлаг, работал на строительстве Беломоро-Балтийского канала. 8 августа 1932 года он был освобождён из лагеря досрочно и без ограничений как ударник. В 1936 году с него сняты все судимости.
5. Александра Саввишна Мамонтова, дочь знаменитого Саввы Мамонтова. За арестованную хранительницу Абрамцева вступились и написали письмо на имя Калинина многие известные деятели культуры – Васнецов, Нестеров, Станиславский, Ипполитов-Иванов и другие. Письмо было передано через Пешкову. В итоге Мамонтову освободили.
6. Виталий Бианки, писатель-натуралист. В конце 1925 года был арестован и сослан в Уральск на три года. Письмо в его защиту, переданное Пешковой, подписали тётка Блока по матери и его первый биограф Мария Бекетова, Фёдор Сологуб, Борис Житков, Евгений Замятин, Михаил Зощенко, Самуил Маршак, Корней Чуковский, Вячеслав Шишков и Евгений Шварц. В 1928 году, благодаря этому ходатайству, а также личному заступничеству Максима Горького, обратившегося лично к Ягоде, Бианки получил разрешение переехать сперва в Новгород, а потом и в Ленинград. В 1932 году пережил трёхнедельный арест и был отпущен на свободу. В марте 1935 года Бианки как «сын личного дворянина, бывший эсер, активный участник вооружённого восстания против советской власти» был ещё раз арестован и приговорён к ссылке на пять лет в Актюбинскую область. Благодаря заступничеству Пешковой, ссылка была отменена, и Бианки был освобождён. Больше его уже не арестовывали. Впрочем, его судьба достойна отдельного рассказа.
Стоит отметить, что Горький также не раз пользовался своими связями, чтобы спасать жизни представителей интеллигенции, творческой элиты. Безуспешно просил за Великого князя Николая Михайловича как историка – «революции не нужны историки», ответили ему и расстреляли того вместе с другими Великим князьями в Петропавловке. Хлопотал Горький за то, чтобы Блоку разрешили выехать за границу на лечение, хлопотал об освобождении арестованного Николая Гумилёва – но и тут его постигли неудачи. Если кого-то ему удавалось спасти, то это было просто чудо. Возможно, что на том свете добрые дела зачлись хоть отчасти многогрешному Алексею Пешкову – о том, что это были за грехи, я ранее писал.