Глава 4.
Дозвонившись, наконец, до Вольского, Бахметов пулей слетал в Соляной переулок за спрятанной в вентиляционной трубе папкой, сжёг в мусорном баке первой попавшейся на глаза подворотни все копии документов; и, спустя какой-нибудь час после разговора с Любимчиком, проходил сквозь десяток постов охраны здания правления банка за спиной приставленной к нему привлекательной референтки Владимира Павловича. Бахметова усадили в плюшевое кресло в небольшой комнатке с разлитым по углам фосфорисцирующим светом; и, почти сразу же, здесь появился Вольский.
– Кар-рамба! – вскричал Владимир Павлович, приобняв поднявшегося ему навстречу Бахметова и похлопал его по плечу.– Ты помнишь, Серёжка, как пятилетним очень серьёзно произносил это слово и, кажется, не выговаривал пару букв. Уже на ногах? Ну, и славно – пролежни оставим старухам. Доктор мой, впрочем, сразу сказал, что это у тебя не более, чем затяжной обморок, а он страшный интивитуист – за что и держу его при себе… Тебе повезло, что застал меня здесь – пришлось бы за милую душу прогуляться за город. Рассказывай, как ты, как мама, что…
– Я по делу, и серьёзному, – не дал закончить Вольскому фразу Бахметов и сел в кресло.
– Это можно определить по звонку и по твоему виду, – засмеялся Владимир Павлович, наливая из бутылки в стакан стоявшую на низком столике минеральную воду. – Хочешь коньячку? Дербентский, из особых бочек…
– Действительно, серьёзному, – настойчиво повторил Бахметов, – и, надеюсь, стены в этой комнате не слышат и не думают?
– Если ты не бредишь, – опять засмеялся Владимир Павлович, – то могу тебя успокоить – здесь я принимаю конфиденциальных гостей, не любящих умных стен.
Бахметов вытащил из полиэтиленового пакета Любину папку и молча подал Вольскому. Тот пересел в кресло, на которое падал ровный свет, и, сосредоточенно вчитываясь в текст, стал быстро, один за другим, перебирать извлечённые наружу листочки. С минуту он посидел, кося взглядом в угол комнатки, не обращая внимания на уставившуюся на него рыжую желтоглазую, непонятно откуда взявшуюся здесь кошку; и, наконец, повернулся к племяннику. Бахметов поразился, как набрякли черты лица Вольского.
– Только прошу не требовать отчёта, откуда у меня эта папка; а принадлежала она той убитой девушке, которая приходила в квартиру Маши на именины. И ещё… – вдруг покраснев и подбирая слова, запнулся на секунду Сергей. – В папке была ещё одна бумага – авизо с пометкой эксперта о том, что документ – подделка,– на имя некоего Шамиля Моисеевича Бероева, по которому тот получил из банка пятьсот миллионов рублей в 1994 году. Этот лист я вынужден был отдать Бероеву в обмен на… Сейчас, наверное, не имеет значения в обмен на что я его отдал.
– Когда у тебя появилась эта папка? – устало улыбнувшись, спросил Владимир Павлович.
– На следующий вечер после убийства. Я, наверное, принёс бы вам документы раньше; но уже через несколько часов после того, как они оказались у меня, я впал в этот дурацкий обморок.
Владимир Павлович ещё раз перебрал листки.
– Шамиль не поинтересовался, откуда у тебя бланк авизо?
– Нет, но откуда-то узнал, что у меня есть и другие документы банка и прямо предложил продать их скопом. Не знаю, под кого он копает, но у меня сложилось впечатление, что под Раевского.
Владимир Павлович тяжело вздохнул и, подойдя к бару, налил себе полстакана коньяка.
– Спасибо тебе, Серёжа, за бумаги – наверное, натерпелся с ними хлопот,– но всё это уже не меняет положения вещей, – сказав это, Вольский залпом выпил коньяк.
Бахметов никогда не видел дядю в таком состоянии – в несколько секунд он вдруг обмяк, и кожа его лица почернела. И, по всей видимости, он хотел с кем-нибудь поговорить.
Продолжение - здесь.