Симонс Марк Ланселот (1887-1935) унаследовал талант рисования от своего отца Уильяма Кристиана Симонса художника и книжного иллюстратора и реставратора (сейчас отреставрированные им книги с его иллюстрациями стоят целое состояние). На становление его творчества оказал большое влияние Стэнли Спенсер. Прославился он аллегорическими картинами, которые эксперты по искусству относят к викторианской сказочной живописи, особому направлению в искусстве изображающее всё что не реально, но не только фольклорно-сказочных персонажей и события, но и то, что автору могло привидеться или вообразиться, в том числе фантастические образы и галлюцинации.
Рос Симонс в многодетной семье (аж 9 детей было в семье). Его мама Сесилия Дэвенпорт была профессиональная, выступавшая с концертами пианистка. Что сподвигло его отца обратиться в католицизм и жить за счет только церковных заказов неизвестно, кроме не подтвержденных официально фактами некой мистической истории с полтергейстом, который не могли изгнать англиканские, методистские, пресвитерианские и прочие протестантские священнослужители, но смог изгнать католический священник, чьи личные данные не сохранились в семейном архиве Симонсов.
Друзьями семьи тем не менее оставались многие известные в то время художники: Джеймс Эббот Мак-Нейл Уистлер, Джон Сингер Сарджент и Геркулес Брабазон Брабазон, не разделявшие ценности католической церкви. Не только он стал живописцем, но и его младшие братья, что говорит о том, что наследственные таланты и общение с художниками сделали свое дело, одна семья дала ни одного художника, а сразу троих, не считая их отца.
Но Марк Ланселот Симонс проявлял интерес не только к живописи, но и к религии, в католическом ее виде. В Лондоне он прославился своим участием в частых диспутах со всеми, кто выступал против католицизма, в Гайд-парке. Выступил с инициативой движения Book-Barrow Brigade, распространявшей католическую литературу в Англии. Его брат Филипп стал монахом бенедиктинского ордена и служил органистом в Даунсайде.
В 1924 году он женился на Констанс Гербер, поощрявшей его художественное призвание и разделявшей его религиозные убеждения. У них родилось три дочери. И, казалось бы, жить ему и жить, но нет, неожиданно для всех и его самого, в возрасте 48 лет у него сильно ухудшилось здоровье, да еще настолько, что организм не выдержал и он умер, не дожив до 50 лет.
Он не был на войне как Спенсер, но не менее его был религиозен, если не сказать, что гораздо более религиозен. Ведь он был видным деятелем католических миссионерских и иных движений в Британии. Причем занимался этим также много, как и живописью, что делает его еще и религиозным деятелем, а не только художником как Спенсера, который большую часть жизни только и делал, что рисовал у себя в деревне, ее же, в ее же интерьерах и экстерьерах.
Религиозность Стэнли Спенсера была вынужденной, вымученной, имеющей своим основанием его военный опыт и разочарование в людях и обществе. У Симонса она проистекала из детства и охватывала его всю жизнь как ребенка — настолько он глубоко и всесторонне в нее погружался.
Не лишним будет задаться вопросом: но ведь многих воспитывают в религиозных семья и сызмальства приучают к Церкви. Почему же не все в Ней остаются? А многие, очень многие от нее отворачиваются на всю жизнь, переставая быть даже умеренно религиозными людьми? Разгадка скорее всего кроется в том, насколько лично и глубоко человек был погружен в то, что пытались ему привить, насколько убедительными, понятными и дорогими сердцу было примеры следования этой религиозности, нахождения в Церкви. Насколько сам человек со временем пытался лично осознавать важность религиозности, Церкви, Бога. Религиозная семья, какой бы прекрасной ни была для человека, не гарант того, что выросшие в ней дети тоже станут религиозными людьми, но что они много полезного из своей семьи для себя вынесут и оставят внутри себя, можно не сомневаться, нужно лишь время и определенные обстоятельства, чтобы человека снова потянуло туда, где веяние тихого ветра.
Не только в случае Марка Ланселота Симонса не важно сколько, а как человек проживет, но и в других, подобных случаях. Ведь неожиданная смертность повышает интерес к жизни, не дает расслабиться настолько, чтобы забить на жизнь, как на что-то не нужное, навязанное. Она делает жизнь ярче, более запоминающейся, и качественной, если конечно, человек полон решимости жить так, чтобы его помнили не только как очередного жизненного пешехода, который прошелся по жизни и исчез, когда пришло его время.
Когда, казалось бы, религиозность была не в почете, а сплошь какие-либо нововведения и борьба со всеми формами преклонения перед Божественным, Симонс не стеснялся ее, более того, он открыто о ней заявлял, что должно, дорогой читатель, научить нас, не прятаться от ветров судьбы, а идти вперед, не обращая на них акцентированного внимания, даже если это грозит неожиданной и неприятной смертью. Сохранение веры, связи с Богом — религиозности уже подвиг, особенно во времена всевозможных форм гонений.