Не исключаю, что преследуют чудеса именно меня. Преследуют, подкарауливают в подворотнях, ждут на остановках и всячески стараются в моей жизни случиться.
Там на первом этаже жила неравнодушная консьержка, которая постоянно то украшала лифт и пролёты какой-то предновогодней вязью, то мартовской мишурой, не забывая при этом в промежутках между по-настоящему значимыми праздниками лепить на стены и карикатурные человеческие органы, и разухабистые противотанковые мины. По случаю.
Бессменным же украшением обоих лифтов была Аня Летуновская, 5 лет, 49 квартира. В столь юном возрасте, обозначенном в свидетельстве о рождении, истинный духовный возраст Анны всем известное приложение явно определило бы за 30.
Как хорошо пожившую, по-своему прожжённую, повидавшую многое на своём веку особу. Рано начав тернистный творческий путь, к своим пяти годам Анна уже имела то, о чём нам, творческим импотентам, можно только мечтать. Персональную выставку работ и преданных поклонников.
Выставлялась Анна, как вы поняли, в лифтах. Её картинная галерея обновлялась примерно раз в неделю. Каково, а? Что скажете о подобной продуктивности, господин Сафронов?
Её полные жизни и красок неблагодарного мира полотна отдавались на обозрение фанатов с неизменной подписью: «Аня Летуновская, 49 квартира, 5 лет».
Признаться, мне даже страшно представить, сколько миллионов алых роз сносили в 49ую малолетние поклонники творчества художницы. Её жизнь была непрерывной каруселью праздника, пока под ноги маленькой пони, счастливо мчащей Анечку в страну Тщеславию не бросился Он.
В тот день ничто не выдавало надвигающейся бури. Я зашла с утра в лифт, как обычно, и увидела. Даже поморгала от такого вопиющего акта вандализма. Рядом с аниными шедеврами посмела приклеиться на скотч чужая мазня. Даже скотч, державший её, превратился в максимально прозрачный в своих тщетных попытках исчезнуть от стыда.
На этом богомерзком полотнище была картинка в стилистике паблика «я рисую как кретин» и подписью: «Сахаров Андрей, 14 этаж, 28 лет».
Подлинные ценители современного искусства и демократии в лице меня восхитились тщательностью выбора псевдонима для борьбы за Перестройку, прослезились от гордости за несгибаемый перед тиранией Ани народный дух и пошли на работу, напевая под нос «Интернационал».
Но этим же вечером алчные владельцы художественной монополии (они же косвенным образом создатели всех аниных работ) — её родители — сорвали рисунок Андрея.
Его искали по всей Сенатской площади лифта, но так и не нашли.
По крайней мере, я надеюсь, что это были её родители, а не сама мстительница-дошколёнок.
Хотя следствие не исключает и причастность к эпизоду коварной двуличной консьержки.
Но народ уже почувствовал свободу. Робко вдохнул пряный запах вольных хлебов и пашен. Через пару дней в лифте появилась петиция. «Мы, жители дома, требуем вернуть на место рисунок Сахарова Андрея. Пусть рисуют все!» Петицию я подписала с двух рук. Чтоб кое-кто не догадался и не залил мне придверный коврик жёлтой и коричневой акварелями.
Мне думается, что в эти дни на 14 этаж было целое паломничество. И цветов под дверь народному герою возложили не меньше, чем на немцовом мосту.
Но, как это обычно и бывает в тоталитарных государствах, система сломала человека. Больше рисунков от Андрея мы не видели.
Но вечным Спартаком останется он в наших сердцах. Результаты же такого массового восстания оказались более чем скромны — Аня просто перестала подписываться.
На самом деле именно поэтому я, осознав всю беспросветность бытия и бессмысленность борьбы, следуя доброй традиции угасающей в наш век интеллигенции и эмигрировала в новую квартиру.