Продолжение. Глава 29 (предыдущая) - здесь.
***
Матушка посоветовала определить меня на время каникул в подручные к художнику, который расписывал новую церковь – краски там смешивать, кисточки подносить. Это называлось здесь «послушание». Такое послушание ничуть не противоречило моим внутренним устремлениям, и я его исполняла с большим удовольствием. Художник был выписанный из мужского монастыря, с наилучшими рекомендациями и не очень старый. Юля сказала, что ему нет еще и тридцати. Своей отрешенностью от мирского он напоминал мне маэстро Владика, с которым мы в свое время побиралась по электричкам, вот только глаза у него были не в пример осмысленнее. Можно даже сказать, красивые были глаза. Нездешние. На тощем теле он носил черную длинную хламиду, а на голове – смешную черную же шапчонку, из-под которой на лоб и уши спадали давно нестриженные волосы соломенного цвета. Общался он со мной преимущественно жестами и предложениями из одного или двух слов, а мимо монашек вообще пробегал галопом. Он мог целый день просидеть на шаткой деревянной конструкции где-нибудь под куполом церкви, рисуя святых и эпизоды из их жизни. Я думаю, он бы сидел и дольше, но зимние дни коротки, а в темноте не очень и порисуешь. В мои обязанности входило также обеспечивать его едой из монастырской столовки, которая здесь гордо именуется «трапезная». Когда начинало смеркаться, я приносила в церкву судки с теплой пищей, вставала под купол и тихонько звала «отец Валерий, а отец Валерий, кушать» и мой голос без труда доносился до самой дальней точки храма. Это называлось «акустика». Меня тянуло еще и спеть что-нибудь душевное, но отец Валерий на такие вольности очень сердился. Вкушал постную монастырскую еду он в своем рабочем закутке с красками и кистями. Где реализовывались остальные естественные потребности организма, да и были ли они – я не знаю. Когда, много позже, внутренние леса были разобраны, а отец Валерий исчез, глазу открылись картины жизни святых и самого Бога. И даже в дни, когда не было солнца, от них исходило легкое золотое свечение, которое согревало сердце. С гордостью могу сказать, что я тоже внесла лепту в этакую красоту – туфелька Божией матери на одной картине была исполнена мной. Украдкой, во время отлучки отца Валерия. Он потом не разговаривал со мной два дня, но соскребать мой рисунок не стал. Я показала туфельку Юле, она тоже одобрила, сказала «как живая».
При монастыре оказалась еще и конюшня. За двумя лошадьми и осликом ухаживала угрюмая сестра богатырского телосложения. Мне понравился ослик, у него были большие печальные глаза в обрамлении светлых ресниц и несносный характер любимца публики. В конюшне стоял густой лошадиный запах, из-за дощатых перегородок с интересом и ожиданием смотрели глаза, в которых отражалась подвешенная к потолку допотопная неэлектрическая лампа. Лошади любили сахар и яблоки, а ослик Марат – шоколадки. Такими угощениями в монастырской столовой разжиться было нельзя, поэтому за ними мы с Юлей сделали специальный рейс до ближайшего населенного пункта под предлогом пополнения запаса медикаментов.
Варвара тоже любила проводить время на конюшне, шмыгая под ногами у сестры Клементины. Через неделю ее белая шубка потеряла былую свежесть, Варвара ловила мышей в кучах сена и была совершенно счастлива.
***
Продолжение (Глава 31) - здесь.