Уже после армии, я оказался в пожарной команде одного из заводов Выборгской стороны. Сутки проводил там, отсыпаясь на топчане, зато три дня находился в Отделе слепков Академии Художеств, где рисовал "гипсы". Вокруг круглого основного внутреннего двора Академии проходит "циркуль" залов, наполненных гипсовыми отливками с оригиналов, начиная от нескольких отливок Древнего Египта и кончая работами Бернини и Бенвенуто Челлини. Ползимы продолжалась моя битва с самим собой, и вот, наконец, придя туда, я увидел, будто чужим взглядом, как рука моя слушается глаза - совершенно свободно и оптимально строит на листе все, что ей прикажут! В те дальние залы, где Бернини с Челлини я не ходил, ограничился рисованием фигур портика храма Афины Афайи с острова Эгины, в реконструкции Торвальдсена. "Вот, сиди здесь! - сказал мне литовец Йозас - ученик М.К. Аникушина (тогда он еще был жив) - Здесь все, что нужно - дальше один разврат!". Так я и сделал. Позднее я ходил в те залы, и действительно, ничего, особо яркого и сильного, затмевающего ранних греков не встретил. Там был нажим на историко-художественную часть, которой я не касался. Поздние греки, а затем римляне осваивали достижения первых трех залов времен Поликлета и Фидия. Разве что, я не отказал себе в удовольствии порисовать в римском отделе конную статую консула Бальба, примостясь, из-за небольших размеров зала где-то у правой ноздри коня консула. Один из этих рисунков, исполненный тушью тростниковым пером (отломанной веточкой веника), на листе обратной стороны обоев, получился весьма удачным. Сгущенный по тону золотистый цвет бумаги (бумага изнанки обоев была восхваляема еще во времена Валентина Серова) и черная тушь, уже сами по себе несут какое-то тревожное далекое "инферно", приближающееся и предупредительно бьющее в свой раскатистый бубен ... Проходящая мимо группа китайских товарищей, - каких-то прокуренных старцев, остановилась и поощрительно что-то говорила мне, воздымая большой палец и прищелкивая языками. У них на глазах я "осовременил" рисунок, пририсовав к свободной стене (все равно здесь было как-то пустовато), пианино с клавиатурой и дочь Аню, сидящую за этим инструментом, спиной к зрителю. Куда-то вечно указующая, громоздящаяся черная глыба конного консула на фоне высокого окна и маленькая фигурка дочери за черно-белым пересчетом клавиатуры. Здесь я ввел еще одно "деление" в световой градации рисунка - кое-где усиление рефлексов школьным мелом. Благодаря им эпизод с девчушкой и ее инструментом стал самодостаточным, но не настолько, чтобы сказать о нем, как о "вываливающимся" из картины. Чудовищный консул с его конем стали каким-то видимым "содержанием" музыки, идущей испод под руки дочери. Китайцы были в восторге! Предлагали продать, но я не согласился, опасаясь скандала, хоть и грешно, конечно, отказываться от приварка к зарплате пожарного ...