Первую часть можно прочитать по ссылке https://zen.yandex.ru/media/id/5d6fd318f73d9d00ad9c9ae4/ira-chast-1-5d724736fbe6e700ade49815
Утром кофе со сгущенкой уже не было. Я осталась один на один с 20 малолетними бандитами. Ни меня, ни их эта ситуация не устраивала, и мы начали ненавидеть друг друга. Я теряла контроль над ними, над собой, злилась, кричала до потери голоса, они были в бешенстве и всей своей жизнью показывали, как они меня ненавидят.
Я держала неукротимого мальчика за уши на расстоянии полуметра от земли и впивалась ногтями в его слишком оттопыренные уши. Его мордочка сжалась в кулак и предвещала катастрофу. Я представила, как отпущу его, а уши останутся у меня в руках. Я ужаснулась тому, в какого монстра я превратилась, руки разжались.
Когда ты не любим, ты ненавидишь себя. И тогда кажется, что это не ты ненавидишь себя, а мир ненавидит тебя. Внутреннее кровотечение настолько болезненно, что проще прикрыть его салфеточкой и не смотреть, не признавать, пытаться уйти от лужи краски, которая почему-то постоянно образуется рядом с тобой.
Горло начало болеть невыносимо. Есть было слишком больно, и я больше даже не пыталась. Крутилась вокруг детей, затыкая им рты отвратительной массой, от вида которой меня саму начинало тошнить.
Невыносимый ор стоял в ушах и не утихал ни на минуту. Я бегала между четырьмя камерами с особо опасными преступниками просто надеясь, что смогу продержаться до конца тихого часа. Есть такие уровни в компьютерных играх когда твоя задача не выиграть, а просто держать оборону пока не истекло время, защитить хотя бы один дом и одну ратушу, от бесконечного потока монстров, которые сжигают все на своем пути. Дети сжигали меня, и надежды, что я продержусь на этом уровне почти не было. А ведь в жизни нельзя сохраниться.
Одно хрупкое тело стояло на тумбочке и почему-то решило, что оно супермен. И мое появление, конечно, означало, что нужно лететь спасать мир. Но на пути этого благородного порыва встала страшно острая спинка старой советской кровати, и совсем не сказочно рассекла супергерою лоб, бровь и казалось, что и глаз. Хрупкое тело, упало и стало корчится от боли и от разбитой мечты о полете. И я бежала с этим почему-то невероятно тяжелым телом на руках и плакала от страха. Кто сказал, что страх прибавляет сил? Я не могла бежать и обмякшее тело вытекало из рук, я из последних сил пыталась его собрать. И плакала от брошенности в этом холодном мире, который с такой жестокостью меня встретил. Совершенно не понимая, как я оказалась в этой точке пространства с кричащим, истекающим кровью ребенком. Как тяжело было бежать через пустую засыпанная галькой дорогу и держать на руках жизнь, которая так еще не крепко закрепилась в мире.
Шрам над бровью добавил этому бандиту значимости. Он ощущал теперь себя бывалым и очень им гордился.
Я не смогла довести детей на обед. Я вдруг почувствовала, что руки немеют и не хотят больше мне принадлежать, я сразу подумала, что умираю. Зубы начали стучать, я горела и холодела, я теряла контроль и падала, каким-то чудом позвонила Ире и просила ее отвести детей на обед. Не могу же я умирать, когда дети голодные. А потом я лежала. В медпункте был маленький телевизор, где шла совершенно смешная передача “Здоровье”, которую транслировали как будто из другой Вселенной не имеющей отношения к этой реальности. Была тишина, стучал дождь. Хотелось хотя бы на секунду поверить, что детей нет, что их не существует, что я во сне. И очень хотелось чтобы пришла Ира и поцеловала лоб прокуренными губами. Но кровь подступила к рукам, они снова начали двигаться, и мне не оставалась ничего больше, кроме как вернуться к пьяной Ире и опьяненным свободой детям.
Иногда я любила вечер. Когда абсолютно варварскими методами, заставляя приседать и отжиматься, унижая и выматывая детей подобно Ире, я, благодаря природе, наконец побеждала и, монстры улетали, оставляя совершенно беспомощных самых обыкновенных детей. И тогда я проходила и целовала их маленькие черепушки, которые весь день мечтала проломить. И обнимала. И немного любила их в тот момент, и они меня немного любили.
Но возвращалась я в комнату, где просыпалась Ира. И она шла искать новые запойные приключения, собираясь то на шашлык, то в город к другу, то расслабляться. Она уже переставала быть похожей на человека, лицо отекало и самое страшное, что глаза переставали смотреть в мир, они были где-то в других пространствах и тяжело понимали, зачем они в этом теле.
Я пыталась отобрать коньяк. Но кто я такая, чтобы отбирать коньяк? Ира уходила, иногда тащила меня с собой, но я умудрялась уворачиваться. Должен же кто-то завтра бороться с этими монстрами. Когда Ира просыпалась, ей было очень плохо. Я почти физически ощущала ее боль, меня тоже ужасно тошнило. Мне хотелось ей помочь, ее спасти, но было нечем.
Ночью она привела мужчину и провела с ним бурную ночь на соседней кровати. Я не могла спать, но и не могла пошевелиться, я беззвучно плакала. У меня было ощущение, что меня предали и бросили, очень жестоко. Человек, который меня полюбил, в котором я нуждалась стал разрушаться на моих глазах. Рушиться и сыпаться. От человеческой личности, от облика и души оставалось все меньше и меньше и в том же теле, которое было со мной рядом вдруг оказалось совсем чужое, дикое и не похожее на человека существо.
И ее, конечно, выгнали. Я помогала ей собрать вещи, потому что она не могла не то чтобы что-то решать, просто стоять. Ее увез какой-то очередной дружок. Не просто увез, а выдрал из меня кусок, осталась пустующая дыра из которой беспрестанно вырвались крики на случайно оказавшихся рядом детей. Я стала очень жестокой. Мне было безразлично, на то насколько быстро меня выгонят из лагеря за жестокость к детям, но я нещадно наказывала их физически за каждую провинность. И совершенно отсутсвующе муштровала их на стадионе, заставляя маршировать как заключенных. Я больше не целовала их перед сном, меня тошнило. Я не могла их больше видеть.
Несмотря на это я купила куртку и тяжелые резиновые сапоги и осталась работать еще на одну смену. Игры и творческие номера меня мало интересовали, я продолжала строить детей на стадионе и безлично говорить в рупор “шагом марш!”. Заставляла детей вскакивать с кроватей и строиться в коридоре, при помощи пожарной сирены, как только раздавался хоть единый шорох. Я срывала на детях свою глубокую обиду. И в последний день, как бы ни был сентиментален этот момент, я считала минуты, когда все это кончиться, содрогаясь от детских объятий.
Вернулась домой, пропахшая костром, в резиновых сапогах и с невылечиваемым тонзиллитом, без чего-то важного. Ира писала мне, предлагала встретиться и спрашивала как у меня дела. Я отвечала сухо, потом совсем перестала отвечать. Зачем? Я решила, что не нужно больше допускать это в свою жизнь, нельзя растворяться в другом, теряя себя. Как больно будет выдирать, и какую убивающую пустоту это оставит. Ведь такую болезненную зависимость так легко спутать с любовью. Поверить в нее как в высшую степень любви, а потом остаться с полной неспособностью к любви вообще. Нужно найти силы отказаться от этого сладкого приторного кофе со сгущенным молоком, даже если ты сильно к нему привык.