Он был монахом и подвижником просвещения. Его жизнь – остросюжетная эпопея, его труд – сотни тысяч переведенных иероглифов, открывших для России Поднебесную.
Текст: Алексей Макеев, фото предоставлено автором
Редчайший талант родился в чувашской глубинке. В «Автобиографической записке» значится, что отец Иакинф Бичурин родился в «Казанской губернии в Чебоксарском уезде в селе Бичурино, в 1777 году августа 29 дня». Сочинение это несколько странное, написано в 1847 году самим Бичуриным, но почему-то от третьего лица. Согласно чувашским архивам, исследованным в 1960-х годах, первенец семьи Даниловых Никита родился в селе Акулево (ныне деревня Типнеры в 30 километрах от Чебоксар). Спустя два года его отец, Яков Данилов, был возведен в сан иерея и назначен на приход в удаленное село «Пичурино», как писалось в те времена.
Нравы в чувашской деревне в те времена царили вполне дикие. Так, в год рождения Никиты был убит своими сослуживцами местный священник Прокопий Степанов. Его сын, Петр Прокопьев, возглавил приход, а с вновь прибывшим отцом Яковом враждовал до крайности. Например, написал в консисторию донос, что застал Якова Данилова «в прелюбодеянии с солдатской женой Марфой Федоровой». Расследование этот факт не подтвердило. Зато выяснилось, что отец Петр на следующий день после своего «разоблачения» жестоко избил жену своего врага Акилину, угрожая ей «смертным убивством». Кстати, прихожане села и ранее жаловались на Петра Прокопьева, так что в итоге буйного священника за «пьянство и побойство» запретили в служении и отправили на покаяние в чебоксарский Троицкий монастырь. Справедливости ради нужно сказать, что зеленый змий одолевал и отца Никиты. Да так, что однажды, заснув пьяный на улице, Яков Данилов лишился четырех пальцев на левой руке – неизвестные отрубили их топором...
ВУНДЕРКИНД И РЕФОРМАТОР
К счастью, Никита в селе не задержался – поступил в Казанскую духовную семинарию, где и получил фамилию Пичуринский – по месту, откуда прибыл. В «Автобиографии» Никита писал, что стал семинаристом в 8 лет. Как бы там ни было, окончил курс он в 1799 году, в возрасте 22 лет. Несмотря на крайнюю бедность и жизнь впроголодь, Никита проявил себя как один из самых одаренных учеников. Оказался он в семинарии в самый подходящий момент. Казанский архиепископ Амвросий (Подобедов) – сторонник широкого просвещения и учености – как раз реформировал семинарию. В учебный процесс вводилось изучение европейских языков, истории и географии, для чего из Москвы приглашались преподаватели. В результате выпускник семинарии Никита Пичуринский свободно владел древнегреческим, латинским, французским и немецким языками. Владыка Амвросий на долгие годы стал покровителем своего талантливого ученика.
Никита отказался от священнического служения и остался преподавателем в семинарии. Но в июле 1800 года он принял монашество с именем Иакинф. Этому шагу, который потом тяготил его всю жизнь, исследователи уделили едва ли не самое пристальное внимание во всей судьбе синолога. Сведения и мнения здесь настолько разные, что определенно сказать невозможно, был ли этот постриг сознательным, или по принуждению, или от несчастной любви… Скорее всего, покровители Никиты не желали ухода блестящего выпускника в светскую науку. Продвигали его с поразительным усердием: не прошло и двух лет, как простой монах стал архимандритом с назначением настоятелем Вознесенского монастыря и ректором семинарии в Иркутске. При этом в документах ему приписали лишних семь лет, чтобы юный священник соответствовал минимальному возрасту для сана – 30 годам. При рукоположении Иакинф изменил свою фамилию на «Бичурин».
В начале августа 1802 года архимандрит Иакинф прибыл в Иркутск и взялся за дело. В семинарии он устроил хорошую встряску: преподаванию богословских дисциплин придал больше наукообразия, ввел светские предметы, изучение современных европейских языков. Не чурался светского общества. Недовольные нововведениями семинаристы и братия монастыря принялись готовить на Бичурина «компромат». За ним была установлена слежка, в результате чего выяснилось, что молодой архимандрит под видом своего келейника-послушника Адриана Иванова привез из Казани… женщину. Пьяные семинаристы устроили в покоях настоятеля «буйное бесчинство», так что усмирять их прибыла караульная команда.
Расследование продолжалось почти три года. Сожительницей архимандрита Иакинфа оказалась 23-летняя Наталья Петрова – бывшая дворовая девка, отпущенная на волю. Во время допросов уличенные в преступной связи проявили исключительную твердость духа: отрицали даже и то, что знакомы. При этом Бичурин, не стесняясь, заботился о девушке: устроил ее на лечение в больницу (от пьяных семинаристов досталось и Наталье), а позже, несмотря на подписку о невыезде и полицейский надзор, сумел переправить ее в Казань.
Найти оправдание столь безумного поступка перспективного церковного деятеля пытались многие современники. Архимандрит Авраамий (Часовников) высказывался на этот счет туманно: причиной прискорбных падений отца Иакинфа были «физиологические особенности его организма».
НАЕВШИСЬ «ДРАКОНОВЫХ ГЛАЗ»
В 1806 году указом Синода Бичурин был лишен сана архимандрита, отстранен от должностей, запрещен в священнослужении и отправлен в Тобольскую семинарию учителем под надзор местного архиепископа Антония. На строгости приговора настаивал лично император Александр I.
Ссылку монах Иакинф отбывал в старинном Знаменском монастыре, куда полтора столетия назад был изгнан протопоп Аввакум. Суровым заточением для Бичурина ссылка не стала. Настоятель Знаменского монастыря архимандрит Михаил (Бурдуков) оказался человеком широких взглядов, позволил ссыльному пользоваться своей богатой библиотекой, где имелось много научных трудов на разных языках.
Не прошло и года ссылки в Тобольске, как Бичурина назначили главой Духовной миссии в Китай. Постарался опять же владыка Амвросий – к тому времени митрополит Санкт-Петербургский, занимавшийся комплектованием миссии. Глава посольства в Китай граф Юрий Александрович Головкин кандидатуру поддержал: возможно, Бичурин произвел на него впечатление еще при знакомстве в Иркутске. Царь поначалу назначение опального архимандрита отверг, но граф Головкин проявил настойчивость. При этом граф пошел на явный подлог, утверждая, что Бичурин «основательно знаком с китайским языком».
В мае 1807 года Иакинф был утвержден начальником девятой по счету Духовной миссии и получил доступ к средствам, выделенным на шесть лет, которые перевозились в серебряных слитках. Помимо миссионерской деятельности на Бичурина возлагались дипломатические и разведывательные функции. Из пограничной Кяхты посольство и миссионеры выехали 17 сентября. Путь лежал через Монголию и занял четыре месяца. Полный впечатлений Бичурин вел во время путешествия подробный дневник, который, к сожалению, не сохранился. Один из членов последующей миссии так описывал переход от Кяхты: «Наскитавшись по горам, утесам, долинам, пескам <…> наевшись если не грязи, то, по крайней мере, не хуже того – морских червей, каракатиц, древесных губ, драконовых глаз (плод довольно вкусный) <…> набравшись всех возможных самых живых и сильных впечатлений, – наконец я добрался до пресловутого Пекина».
Иакинф принимал дела у предыдущей миссии четыре месяца. Ее глава, архимандрит Софроний, не скрывал тяжелого положения миссионерских дел. Монахи своего начальника «не токмо не почитали, но великие ругательства, несносные оскорбления и несказанные предерзости чинили». А вот студенты миссии – прежде всего Павел (после пострига в 1819 году – Петр. – Прим. ред.) Каменский и Степан Липовцев – знанию маньчжурского и китайского языков «научились изрядно» и с первых дней приступили к обучению нового начальника языкам.
ОТ КАТЕХИЗИСА ДО «НЕПОТРЕБСТВА»
Первые года два Иакинф усердно трудился на миссионерском поприще: проводил регулярные службы для православных албазинцев, составил и напечатал краткий катехизис на китайском языке, занимался переводом Священной истории, наиболее значимых частей богослужения. Что происходило дальше, можно судить только по отдельным фактам. Иеродьякон Нектарий сошел с ума и был отправлен на родину. Студент Громов принял яд, студент Лавровский умер, видимо, от пьянства. Причетник Пальмовский воровал вещи из ризницы и закладывал их в лавках. А перевязь-орарь из дьяконского облачения подарил «непотребной женщине в непотребном доме», и та носила орарь вместо пояса.
В Иакинфе произошел какой-то внутренний слом, он перестал отправлять службы, причащаться – до конца жизни охладел к церкви. В советские времена именно за это особенно любили поднимать Бичурина на щит, представляли его едва ли не атеистом. Противником веры Иакинф, конечно, не был. Иначе не стал бы он отпевать, вопреки канонам, самоубийцу Громова, не выкупил бы орарь у «непотребной женщины» и не сжег бы его, как оскверненный. Да и к исповеди архимандрит очень редко, но все-таки подходил. А в его дневниковых записях то и дело встречаются благодарения Богу за благополучное путешествие, исполненную службу и т.д.
Свой катехизис он издал в Пекине тиражом 400 экземпляров, тогда как его паства насчитывала около 35 человек. Иакинф явно имел далеко идущие планы, которые пришлись не по нраву правителю Поднебесной. На одном из сохранившихся экземпляров катехизиса стоит пометка «Правительством тамошним запрещен и отобран», на другом (в католической библиотеке, по-французски) – «Печатные доски этого труда были уничтожены по приказу китайского правительства».
Миссия страдала от безденежья. Особенно тяжелым стал период Отечественной войны 1812 года, когда перевод средств из Петербурга прекратился. Несколько помогало то, что все члены миссии числились на службе и при китайском дворе, получали жалованье и пропитание. Некоторые из самых предприимчивых миссионеров нашли работу в городе. Известно, что один из них «сделался адвокатом», а другой – «пустился в торговлю». В самые отчаянные дни Иакинф стал распродавать миссионерские здания и земли, закладывать церковные вещи. Храмы разрушались, ремонтировать их было не на что, богослужения проводились все реже.
В целом же тринадцать лет жизни Бичурина в Китае – одно из самых больших белых пятен в его биографии. Судя по всему, он не покидал Пекин и окрестности, общался с китайской знатью и католическими миссионерами. Наверное, самой дальней его вылазкой была поездка в Тунчжоу, что в 20 километрах от города. Там расположился британский посланник барон Уильям Амхерст, прибывший в столицу вести некие важные переговоры. Иакинф с двумя своими подчиненными переоделись в китайские платья и пытались проникнуть в расположение британцев. Однако барон отказался их принять.
15 ВЕРБЛЮДОВ КНИГ
Иакинф сконцентрировался на исследовательской деятельности, собирал библиотеку, завел у дома зверинец и ботанический сад, взялся основательно изучать язык. Раздобытый у католических миссионеров латинско-китайский словарь его не удовлетворил. Свой словарный запас он обогащал таким способом: ходил в китайском одеянии по торжищам, лавкам ремесленников и кумирням, разыскивая неизвестные ему вещи. Название заинтересовавших его предметов просил хозяина записать иероглифами, а произношение записывал по-русски на слух. Потом запись проверялась и поправлялась во время занятий с учителем-китайцем. Так он составил первый китайско-русский словарь, многотомная рукопись которого сейчас находится в Музее Востока в Москве.
С 1816 года Бичурин первым из русских ученых приступил к массовым переводам китайских источников – по истории, географии, этнографии, общественной жизни. Писал собственные тексты о происходящем вокруг. В те годы Иакинф определился, в чем его настоящая миссия в Пекине и в жизни. Первая статья, «Описание бунта, бывшего в Китае в 1813 г.», была опубликована в 1819 году в петербургском издании «Дух журналов». В ней начальник Духовной миссии рассказывал о восстании секты «Учение Небесного разума», происшедшем на его глазах.
Чтобы продолжить научную деятельность, Бичурин просил Синод оставить его в Китае еще на десять лет. Но покровитель его, митрополит Амвросий, умер в 1818 году. Тучи над Иакинфом сгущались, в Синоде жаждали ответа за провал миссионерской деятельности. По счастью, для увлеченного Китаем исследователя формирование новой миссии задержалось. Десятая миссия во главе с архимандритом Петром Каменским прибыла в Пекин в конце 1820 года.
Бичурин увозил с собой гигантское собрание книг, рукописей и предметов, весившее около 6,5 тонны. Оно едва поместилось на 15 верблюдах. Такая практика была одной из самых странных особенностей жизни Духовной миссии. С одной стороны, в Петербурге требовали находить и привозить всевозможные материалы, а с другой – члены новой миссии оставались с полупустой библиотекой и должны были собирать ее сызнова. Однако так много, как Бичурин, миссия не насобирала за сто лет своего существования. Караван Бичурина добирался до Кяхты два с половиной месяца. Еще пять месяцев понадобилось, чтобы достигнуть Петербурга.
ВЕЧНАЯ ССЫЛКА
После прибытия Бичурина в столицу начал готовиться судебный процесс над ним. На сей раз разбирательство длилось почти полтора года. Архимандрита Иакинфа обвиняли в «беспечности», «допущении пьяного буянства и другого рода дерзостных поступков, также расхищении и закладе монастырских вещей», которые начальник не только не пресекал, «но даже сам снятое с одной митры гнездо камней употреблял к китайской шапке». Наказывал подчиненных слишком жестоко, «отчего происходили жалобы самому китайскому правительству в стыд и нарекания Миссии». Также «самовольно сломал колокольню и продал пять церковных домов», с 1814 года не занимался никаким священнодействием, «допустил себя и иеромонахов быть публичными зрителями потешных китайских огней». Нашлось в обвинении место и «физиологическим особенностям» начальника миссии: «держал в Пекине, под видом услуг, молодых лет китайца», а на обратном пути в Петербург «взял из Иркутска 12-летнего мещанского сына, ехал с ним в одной повозке и спал на одной кровати, даже здесь в Лавре до самого начала дела»; в келье Бичурина было найдено письмо от неизвестной женщины, которая сообщала, что родила от адресата ребенка…
Первоначально духовная консистория вынесла мягкий приговор – ссылка на год в Троице-Сергиев монастырь. Но члены Синода настояли на суровой мере: вечная ссылка в Соловецкую обитель с лишением священнического сана. Император приговор подтвердил, заменив Соловки куда более ближним Валаамским монастырем.
Исключительный авторитет Бичурина как крупнейшего китаеведа к тому времени уже был очевиден многим. Министр иностранных дел граф Румянцев через членов своего кружка обратился к ссыльному монаху с просьбой прислать список его работ по Китаю, желая приобрести их для своей библиотеки. Освобождение китаеведа затянулось в связи со смертью Александра I, декабристским восстанием и смертью графа Румянцева. Бичурин в монастыре без дела не сидел: готовил к публикации свои рукописи и писал статьи, печатавшиеся в столичных изданиях без подписи автора.
КИТАЙ ГЛАЗАМИ КИТАЙЦЕВ
В ноябре 1826 года Иакинф Бичурин был переведен в Александро-Невскую лавру и причислен к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел.
В последующие семь лет Бичурин опубликовал восемь крупных работ, которые начал писать еще в Китае: «Описание Тибета в нынешнем его состоянии», «Записки о Монголии», «История первых четырех ханов из дома Чингисова», «Описание Пекина», «Описание Чжуньгарии и Восточного Туркестана в древнем и нынешнем состоянии», «Сань-цзы-цзын, или Троесловие», «История Тибета и Хухунора с 2282 года до Р.X. по 1227 год по Р.X.», «Историческое обозрение ойратов или калмыков с XV столетия до настоящего времени». Почти на всех книгах значится: «Переведено с китайского монахом Иакинфом».
За основу большинства своих работ Бичурин брал китайский источник, перекомпоновывал его, дополняя информацией, полученной им самим в Китае. Позже Бичурин опубликовал еще несколько значительных работ о Китае и Центральной Азии. Помимо книг китаевед написал массу статей в петербургские и московские журналы. С 1828 года Бичурин стал членом-корреспондентом Российской академии наук, четыре раза ему присуждали Демидовскую премию – высшую в России награду в области науки.
По масштабу трудов и количеству переработанных китайских источников Бичурин в то время не знал себе равных, но его место в научной синологии определить не так просто. В современных популярных изданиях его называют основоположником российской китаистики, крупнейшим именем в мировой синологии, едва ли не первым в России, кто действительно свободно владел китайским языком.
«Бичурин не был основоположником отечественной, в полном смысле слова, научной синологии, – считает современный исследователь деятельности Пекинской миссии в XIX веке, сотрудник Института востоковедения РАН Андрей Куликов. – И до него в России жили ученые и дипломаты, хорошо знавшие китайский язык – все-таки российско-китайские отношения начали развиваться как минимум за полтора века до отца Иакинфа. Сказать, что он заслужил имя в среде европейских синологов, тоже будет серьезным преувеличением. Главная его заслуга в том, что он стал первым в России популяризатором знаний о Китае. В те времена в Европе представления о Китае все еще были весьма опосредованными и романтическими. При европейских дворах только отгремела мода на стиль шинуазри – использование «китайских», а на самом деле полуфантастических, мотивов в живописи, декоративно-прикладном искусстве, архитектуре и оформлении парковых ансамблей. Массовые представления о Китае сохраняли почти иллюзорный характер об идеальном государстве. Католическим миссионерам настоящий Китай был неплохо известен еще со времен монгольской династии Юань, правившей в XIII–XIV веках, но их слабые голоса в Европе были не столь хорошо слышны. А Бичурин одним из первых начал рассказывать о повседневной жизни китайцев. К настоящей науке многие его труды можно отнести лишь с натяжкой. Часто он брал китайский источник, переводил его фрагменты и принимал на веру без всякой научной критики. Тем самым он развеивал романтический образ Поднебесной, но подменял его китайской картиной мира – тем, как видел себя официальный Китай. Например, он писал, что выдача жалованья в китайской армии происходила чрезвычайно строго: все тщательно подсчитывалось и при этом не царило никакого произвола. Увы, это было далеко от истины. Но те, кто знал Бичурина лично или читал его статьи, написанные не при помощи переводов, а из собственного опыта архимандрита, имели о Китае куда более реалистические представления».
СВЕТСКИЙ МОНАХ
Иакинф хотя формально продолжал оставаться монахом, вел светский образ жизни. В монастыре на это смотрели сквозь пальцы. Он посещал театры, для чего переодевался, перекрашивал волосы, надевал черные очки; был завсегдатаем научных и литературных кружков, поддерживал дружеские отношения со многими литераторами, редакторами журналов, издателями. Сохранились книги Бичурина с дарственной надписью Пушкину. Сам великий поэт в своей «Истории Пугачева» так благодарил ученого монаха: «Самым достоверным и беспристрастным известием о побеге калмыков обязаны мы отцу Иакинфу, коего глубокие познания и добросовестные труды разлили столь яркий свет на сношения наши с Востоком».
Вечерами собиралось светское общество и в «келье» Бичурина в Александро-Невской лавре. Он занимал две очень большие комнаты с окнами в сад возле собора. Помещались здесь и передняя, где жил и готовил еду прислужник, и приемная, где собирались гости. Больше всего места – «в два окна» – было отведено под рабочий кабинет, заставленный шкафами с книгами и увешанный географическими картами. Келью наполняли «китайские редкости», а в углу стояли большие ящики с чаем, обитые шелком, – чай отцу Иакинфу доставляли из Кяхты.
Летом он жил у своей двоюродной племянницы Софьи Мициковой – первые годы на даче на Выборгской стороне, затем – в селе Мурино. Дочь Софьи – впоследствии писательница Надежда Моллер – очень любила «дедушку Иакинфа» и оставила о нем интересные мемуары. Вспоминала она, что у дедушки было пристрастие ко всему китайскому. Внучку он выучил по утрам приветствовать его и кланяться по-китайски, а увидев ее с новой прической а la chinoise, нашел, что девочка стала похожа на китаянку, и обещал выписать для нее из Китая роскошный костюм. В серьезных разговорах для него не было лучшей похвалы, чем «вы судите вполне по-азиатски!» или «это совершенно согласно с мнением китайцев!». И не было худшего порицания, чем «вздор европейский». Дедушка Иакинф удивлял всех тем, что даже в воскресные дни не посещал церковь и никогда не постился – у Мициковых во время постов ему отдельно готовили скоромное. Ходил часто с диковинной китайской тростью, в которой скрывался большой клинок. Рассказывал, что однажды в Китае этим ножом убил набросившегося на него тигра.
Бичурин самостоятельно и через своих покровителей не раз пытался снять с себя монашеские обеты. В 1832 году Синод дозволил отрешение Иакинфа от монашеского сана. Однако указ сопровождался комментариями, предполагающими запрещение Бичурину жить в обеих столицах и занимать должности по гражданской службе. Указ доставили Николаю I на утверждение одновременно с ходатайством министра иностранных дел графа Нессельроде, просившего оставить Бичурина в прежней должности при министерстве. Император рассудил так: прошение министра удовлетворить, а чтобы не обидеть Синод – не дозволять Иакинфу выходить из монашеского звания.
НА «ЧЕРТОВОМ БОЛОТЕ»
Пока здоровье позволяло, Бичурин путешествовал. Дважды побывал в Забайкалье: в 1830–1832 и в 1835–1838 годах. В первую поездку – крупную научную экспедицию – Бичурин и глава экспедиции барон Павел Шиллинг предлагали взять с собой Пушкина. Но царь Пушкина не отпустил, полагая, что там он только отвлечется от работы и в карты промотается.
В Забайкалье Бичурин продолжил свои исследования, перевел китайско-монгольско-маньчжурский словарь. В 1830 году в Кяхте создал первую в стране школу китайского языка, выступив в роли первого преподавателя и автора программы обучения. Второй раз Бичурин поехал в Кяхту по приглашению местных властей, заинтересовавшихся развитием преподавания китайского языка. В 1838 году вышла в свет «Китайская грамматика», над которой Бичурин трудился десять лет и которая до начала XX века оставалась единственным в России учебником китайского языка.
Последние годы жизни Бичурина были трагичны. Он болел, у него проявлялись провалы памяти и признаки душевного расстройства. Летом 1851 года в Мурине он потерялся в лесу на целые сутки. Нашли его на «Чертовом болоте» связанным, без сапог; его золотые часы висели на ветке, бумажник с деньгами валялся рядом. В полубессознательном состоянии он крестился и шептал молитвы. Придя в себя, рассказывал, что по лесу его водила «нечистая сила» в образе «девок в красных сарафанах», а связал и снял сапоги «парень», который точно был «леший».
Весной 1853 года его частично парализовало, он слег и остался один в своей келье. У любимой внучки Наденьки в то время тяжело болел муж, она Иакинфа долго не посещала. А когда все же приехала навестить, то пришла в ужас. Дедушка Иакинф лежал в нечистотах, по нему ползали черви, он гнил заживо. Поставленные ухаживать за ним монахи относились к старику с пренебрежением – даже кормить не хотели, говорили «его ждет пища небесная». Умер Бичурин 11 мая в возрасте 75 лет. Родственникам и друзьям о его кончине не сообщили, на похоронах присутствовали всего несколько человек.
О судьбе своей библиотеки и рукописях китаевед постарался позаботиться, когда еще был здоров. Многое передал в Казанскую духовную академию, части архива разослал в Казанский университет, Азиатский департамент МИДа, Санкт-Петербургскую духовную академию. Из оставшегося в келье после смерти собор лавры постановил ценные вещи продать, книги и рукописи передать в монастырскую библиотеку и частично наместнику.
Вместе с Бичуриным уходил в прошлое идеалистический образ Китая. С треском проигранная китайцами Первая опиумная война, 1840–1842 годов, заставляла задуматься: как несколько тысяч английских солдат смогли поставить на колени многомиллионную империю? Так ли хорошо устроено китайское государство?
…В наше время среди неспециалистов Бичурина хорошо знают, наверное, только в Чувашии. В республике его считают первым и самым ярким ученым-чувашом, ему посвящено множество статей и книг, научных конференций. В Чебоксарах имеются два памятника Бичурину, открыты музеи ученого в поселке Кугеси и на его родине в селе Бичурино. Ну а в Петербурге на некрополе Александро-Невской лавры стоит скромное надгробие с золотыми иероглифами и именем «Іакинѳъ Бичуринъ». Иероглифическую эпитафию сочинил бывший участник Пекинской миссии и друг умершего, архимандрит Аввакум (Честной): «Не зная покоя, усердно трудился и пролил свет на анналы истории».