Есть в Воронеже остатки старого кладбища. Самого-то кладбища, конечно, давно нет - это уже почти центр города. Но несколько могил мемориально выделено, обнесено стеной и обихожено. Могилы Никитиных. На памятнике стихи:
Вырыта заступом яма глубокая.
Жизнь невеселая, жизнь одинокая,
Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,
Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая,-
Горько она, моя бедная, шла
И, как степной огонек, замерла...
Сильные, выстраданные стихи.
Могилы Кольцовых. И здесь на одной стороне памятника стихи:
В душе страсти огонь
Разгорался не раз,
Но в бесплодной тоске
Он горел и погас...
Стихи поэта судьбы трагической.
Кто же такой Алексей Кольцов? Что такое поэзия его?
"С ним родилась его поэзия,- написал вскоре после смерти Кольцова Белинский,- с ним и умерла ее тайна". Для критика, близко поэта знавшего, личность его и стихи слились в одно неразрывное целое. Тайной здесь явно названа тайна самого творчества, невозможность повторения на этом пути для поэтов. Читатель же и критик Белинский сразу и, пожалуй, первый взялся за разгадывание поэтических тайн Кольцова - да так, что утвердил свои приговоры на долгие годы. И статью свою он назвал "О жизни и сочинениях Кольцова" недаром: "Издавая в свет полное собрание стихотворений покойного Кольцова, мы прежде всего думаем выполнить долг справедливости в отношении к поэту, до сих пор еще не понятому и не оцененному надлежащим образом". Но мемориальный, так сказать, характер статьи всего не объясняет. "Сила гениального таланта,- писал критик,- основана на живом, неразрывном единстве человека с поэтом. Тут замечательность таланта происходит от замечательности человека, как личности..." Таким образом, сама замечательность поэзии Кольцова не вполне будет понята без уяснения замечательности его личности.
"Гениальный талант"! Не забудем, что Белинский, страстный и вроде бы не всегда сдержанный в оценках, на определения такого рода был скуп. По сути, до Кольцова он говорил о гениальности только трех русских художников, а именно Пушкина, Гоголя и Лермонтова. Не забудем также, что Кольцова он знал очень близко и что, наконец, великий критик говорил о гениальности Кольцова несколько лет спустя после смерти поэта и ни о какой эмоциональной скороспелости приговора речи не было. Наоборот, к этому воззвало все расставляющее по местам время. Более того. Наверное, можно указать на ряд неточностей в написанной Белинским биографии Кольцова. Но при эмпирических неточностях жизнеописание Кольцова у Белинского точно в главном. Его очерк - это и художественный образ, воссоздание особого типа поэтической гениальности - "гениального таланта".
Конечно, дело не в титуле. Но, подходя к жизнеописанию именно Кольцова, важно установить первоначальный взгляд на него, исходную позицию. Только такой взгляд, только такой угол зрения поможет нам понять многое в этой личности, в ее высоком трагическом существовании. С другой стороны, только так можно проверить, выдерживают ли жизнь и поэзия этого замечательного человека в совокупности доступных нам сейчас для обозрения фактов оценку "гениальный". А на такую оценку не поскупился не один Белинский. Жизнь поставила князя В. Ф. Одоевского по отношению к Кольцову действительно в положение "его сиятельства", покровительствовавшего и помогавшего Кольцову в его делах. Тем не менее князь гордился тем, что был "почтен полной доверенностью" провинциального купца средней руки. И наверное, только будучи замечательным энциклопедистом, рюрикович Одоевский смог увидеть в воронежском торговце Кольцове "гения в высшей степени".
Белинский, и именно в очерке о Кольцове, пояснил, что он разумел под "гением": "Одно из главнейших и существеннейших качеств гения есть оригинальность и самобытность, потом всеобщность и глубина его идей и идеалов и, наконец, историческое влияние их на эпоху. [...] Имя гения - миллион... Гениальный талант отличается от обыкновенного таланта тем, что, подобно гению, живет самобытною жизнию, творит свободно, а не подражательно... От гения же он отличается объемом своего содержания..."
Рождение такого самобытного творчества, как кольцовское, при всей его уникальности определялось четкими - национальными и социальными - посылками и теснейшим образом связано со становлением всей русской литературы, шире - русской духовной жизни.
Ссылаясь на слово Гоголя о том, что Пушкин есть единственное и чрезвычайное явление русского духа, Достоевский прибавлял - и пророческое: "Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы..."
Именно 1812 год воззвал к новой человеческой личности, появившейся и сложившейся в русской истории на рубеже 10-20-х годов XIX века, возникшей на волне национального подъема и наиболее полно этот подъем выразившей.
Но подошла-то нация к пику своего становления драматически разделенной - единая, она предстала в двух ипостасях. Об этом тогда же много говорили, писали, думали. И, может быть, сильнее и острее многих это ощутил и выразил Белинский. Несколько позднее Достоевский писал как о задаче времени о необходимости огромного переворота, который бы дал "слитие образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни,- народа, отшатнувшегося от петровской реформы еще 170 лет назад и с тех пор разъединенного с сословием образованным, жившего отдельно, своей собственной особенной и самостоятельной жизнью".
Думается, не случайно именно после 1812 года с громадной силой народ и в духовной сфере заявил о своей "собственной особенной и самостоятельной жизни". Заявил именно в поэзии. Заявил и в Кольцове. Подобно тому как Пушкин универсально представил мировой художественный опыт и опирался на всю предшествующую русскую литературную традицию, подобно тому как декабризм стремился охватить от античности идущий опыт гражданской жизни и политической борьбы и уходил глубокими и разветвленными корнями в традиции русского республиканизма и передовой русской публицистики и литературы, Кольцов обобщал результаты многовекового духовного художественного творчества народа и уже предпринимавшиеся ранее попытки выхода к такому творчеству из "ученой" литературы. Не остался он чужд и мировой традиции. Недаром большой знаток мировой литературы, академик Алексей Николаевич Веселовский отметил, что Кольцов и "в оправе мирового творчества сохранит, при всей кажущейся скромности своих стихотворных средств, независимое, выдающееся положение, завоеванное истинным вдохновением, великой народной связью, примечательным в самородке развитием художественности, благородным идейным содержанием".
А сам опыт народной жизни у Кольцова, казалось бы, весь почерпнутый из прошлого, устремился - и нам еще придется говорить почему - в будущее.
В свое время молодой критик Валериан Майков, почти современник Кольцова, попытался определить масштаб кольцовской поэзии в перспективе и провозгласил Кольцова поэтом будущего: "Он был более поэтом возможного и будущего, чем поэтом действительного и настоящего". Еще через несколько лет в одной из своих поэм Некрасов назовет песни Кольцова "вещими". Правда, отметим все же, что своего массового и благодарного читателя Кольцов нашел довольно быстро, и уже к началу двадцатого века общий тираж изданий поэта перевалил за миллион.