Мы все воспринимаем одну и ту же картину – будь она жизненная, созданная судьбой, или нарисованная смелой рукой художника – совершенно по-разному. На грани XIX и XX веков Эдвард Мунк нарисовал одну из версий знаменитого «Крика». «В вековом каркасе неба появились трещины...»
* * *
Холодное вечернее небо вспыхивает неестественным светом. И, так неожиданно загоревшись, будто с чьей-то тяжёлой руки, напряжённо замирает, поддерживая в облачном камине неприручённое дикое пламя. Потёкшее, как шарик липкого ванильного мороженого, оставленный суетливым ребёнком на блюдце, солнце медленно исчезает за красновато-оранжевой плотной дымкой. Сквозь небесные сгустки – солнечные сливки, пробиваются редкие остатки лучей, надеющиеся остротой своей белизны разрезать растопленную небесную массу, взбить её и погасить своими движениями разросшийся необъятный пожар.
Тонкая фигура задумчиво брела домой. Шарканье полустёртых уставших подошв заглушало далёкое гортанное журчание тёмной реки, разбившейся в беспорядочных проточных изгибах где-то внизу, под заложенной трудолюбивыми, измученными улыбками много десятков лет назад мостовой широтой.
В мыслях бредущего человека проносились многогранные картины из той пародии на жизнь, которая была ему доступна все эти годы. Он отсчитывал шаг за шагом – время отнимало у него секунду за секундой.
А непокорное пламя тем временем, озверев, прорывалось сквозь кованую решётку небесного камина и тянулось, с завывающими ветреными стонами протягивая свои нетерпеливые, дрожащие лапы к человеку. Оно желало поглотить сухой сжатый силуэт.
– Как же душно, – едва слышимые звуки сорвались с потрескавшихся мужских губ и потонули в застывшей вечерней атмосфере.
Мимо прошли двое, солидно одетые и аристократично державшиеся, они увлечённо и громко что-то обсуждали. Казалось, будто действительно видели ощутимый смысл в том, что их случайно противоположные мнения, порождённые одной и той же средой грубой выделки, вылились в живой спор.
Как далеки были эти двое. Рушились шаблонные иллюзии. Как близок был небесный пожар. В вековом каркасе неба появились трещины.
По телу пробежала странная дрожь – человек почувствовал, как сквозь плотную ткань чёрного плаща до его бледной кожи, спрятанной под защитным коконом одежды, дотронулись обжигающие лапы торжествующе ликовавшего солнечного монстра. Он остановился, чтобы торопливо ослабить хватку матовых пуговиц, и расстегнул пальто.
Наивный, он думал, что небо откажется от своих демонических замыслов. И увидев, как маленький человек – крошечная составляющая бездонного мира, желает своей скромной и порочной душой прохлады, отпустит и благословит его.
Существует грубо сформулированная жизненная истина – внутри каждого есть костёр. Или хотя бы место, отведённое для него. В этом костре пламени может и вовсе не быть, потому что никогда не попадала искра добра или зла, любви или ненависти, увлечённости или отрешённости – любых контрастных житейских чувств, человеку в артериальные застенки сердца, никогда не раздувал в нём огонь переменчивый, чувственный ветер. Трагично и то, что на месте этого же костра в любой момент может оказаться охлаждённое истлевающее пепелище, рядом с которым будут разбросаны осколки убитых тяжеловесных мыслей и не нашедших отклика чувств.
Человек, забаррикадировавшийся повседневной рутиной, оправдывающий своё безрассудство ежесекундной погоней за всем и ничем, может совершенно не знать, что его надломленная душа испускает свой последний вздох на тлеющем изнутри пепелище, а богиня Лисса, заливаясь диким хохотом, уже исполняет свой древний танец на собранных воедино останках.
Небо уверено в своей исключительности. Разве кто-то способен оспорить это? Для него не существует границ. Разве кто-то в силах поставить такого рода барьеры?
Однажды дотянувшись косматыми пламенными лапами до одинокой мрачной фигуры, бесцельно считающей количество шагов на деревянном мосту и печально заглядывающей в нарисованные природой безупречные линии реки, случайно проникнув в опустошённое человеческое нутро, оно озаряет его мистическим светом и передаёт частицу своего жара.
Подобное вторжение такой хрупкий сосуд, как человеческое тело, выдержать не может. Вот и получается, что тёмный силуэт, сгорбившийся в неестественной вопросительной позе и побывавший в горящих объятиях неба, постигает что-то великое и невидимое для окружающих на их же глазах, под их же блёклым и безразличным взором, а сам, замирая в ужасающей своим безобразием позе молчаливого крика, становится для всех простым сумасшедшим.