Редко метель бесновалась с такой силой. Её порывы были так неистовы, что даже самые крепкие деревья скрипели и немного кренились, пытаясь противостоять её напору. Снежинки вихрем вились в воздухе, словно огромная стая разозлённых белых мушек, норовя укусить каждого, осмелившегося показать нос на улице.
Однако в этот день таковых не было. Заледенелые тропинки пустели, а следы на единственной на всю деревню асфальтовой дороге не были видны уже очень давно. Никто, правда, и не поверил бы, что эта дорога на самом деле из асфальта — так сильно её занесло снегом.
Снегом было окутано всё вокруг — и некогда чистые, аккуратные лужайки у домов, теперь превратившиеся в сугробы, и сами дома, от крыльца и до крыши. Разве что у пары-тройки ещё видно двери, да и те покрылись тонкой корочкой льда.
Безлюдно было в деревне. Дети не играли в снежки, не строили снеговиков, не слышен был их задорный смех. Не прогуливались одинокие собачники, покуривая на ходу трубки и плотнее кутаясь в шарфы. Куда же подевались все жители? Неужели уехали? Но ведь именно в это время года, в середину зимы, единственный путь к ближайшему городу всегда был наглухо завален снегом, и через этот завал не пробраться, пока не стихнет метель. Где же все? Сидели по домам?
Не было бы ничего удивительного в таком предположении, и оно, судя по свирепствовавшему ветру, было бы верным, если бы не одно «но».
Трубы.
Ни над одной из крыш не вился даже самый слабенький дымок. Если все жители действительно сидели дома в такой холод, то они не могли обойтись без радушного огонька камина. Где же в таком случае дым?..
Тихо было в деревне. Только ветер всё завывал и кружил в диком, безумном танце снежинки, будто сердился на людей, что покинули его, что не слушают, не ценят его горестные песни.
Вдруг отворилась одна из дверей, та, что ещё не была погребена под снегом. Отворилась — и тут же захлопнулась, словно хозяева в последний момент передумали выходить, увидев, что творится на улице. Стало быть, кто-то ещё жил в деревне! Но почему они не разводили огонь? Неужели могло быть что-то хуже, чем сидеть в ледяном доме, закутавшись в несколько одеял, и трястись от холода?
Ещё неделю назад Кейтлин бы недоумённо уставилась на того, кто высказал подобную глупость. Ей, коренной жительнице Северного Приюта — крохотной горной деревушке с говорящим названием — было не привыкать к постоянным морозам. Со временем она даже научилась их любить — а может, это изначально было в её крови, как знать — и могла проводить часы на открытом воздухе, по-настоящему наслаждаясь уколами тонких снежных иголок. Однако Кейтлин в любой момент могла забежать в свой уютный дом, принять горячий душ, а потом усесться у камина, невольно засыпая под треск сухих поленьев, обдающих её приятным теплом.
Теперь же Кейтлин должна была выбирать: постепенно коченеть и умирать медленно или выйти за дровами, чтобы разжечь спасительный огонь — и умереть быстро.
И если она предпочитала жить как можно дольше, то Джона, её супруга, это явно не устраивало. Поэтому споры, неизменно перераставшие раз за разом в крики, к концу недели стали привычным делом в некогда дружной семье.
— Ну как же ты не понимаешь! Мы тут скоро замёрзнем до смерти, если не разожжём огонь! — пытался убедить жену Джон, теряя терпение. Он понимал, что это безнадёжно, но наивно верил в собственный дар убеждения. — Мы не спасёмся, сидя за запертой дверью и дрожа от страха. Надо действовать, надо делать хоть что-то!
— Нет, это ты ничего не понимаешь! — кричала в ответ Кейтлин. В последние дни она стала слишком много кричать, но не могла с этим ничего поделать — слишком устала для того, чтобы сдерживаться. — Выйди за дверь — и всё! Сейчас мы в безопасности, и у нас есть надежда на спасение. Кто-нибудь обязательно придёт и вытащит нас отсюда, а если ты будешь строить из себя чёрт знает кого, то вытаскивать будут одни кости, и то навряд ли! — она дрожала всем телом, отчасти от волнения, но больше — от холода.
Если бы только не было так пронизывающе холодно! Завал повредил провода, и Северный приют остался без электричества, а теперь и без огня. Их добротный деревянный дом согревал в самые лютые морозы, однако сейчас они оба, как ни прижимались друг к другу, продолжали медленно коченеть.
Джон не мог больше смотреть, как Кейтлин постоянно дрожит, как синеют её губы, бледнеет и без того белое лицо, становясь похожим на лицо мертвеца. Не мог выносить взгляды, горящие безумной надеждой и страхом. А ведь ещё недавно её глаза лучились теплом и лаской. Когда же это было? Ещё до прихода Нелюдей. Значит, с неделю назад. Подумать только, всего семь дней — а её уже не узнать. Осталась лишь леденеющая тень прежней весёлой и румяной Кейтлин.
А сам он что? Джон давно не смотрелся в зеркало и с каждым днём всё больше боялся это сделать. Боялся скелета со впалыми щеками и припорошенными вездесущим снегом волосами, которого там увидит. А глаза, наверно, пылают той же сумасшедшей надеждой и отчаянным страхом, что у Кейтлин. Вот только она надеется, что их спасёт кто-то другой, а он — что сам вытащит их из этого ада. Да уж, против адского пекла он сейчас ничего не имел.
Джон подошёл к сидящей у давно остывшего камина жене, наклонился и обнял её. Та повела плечами, прижимаясь к нему сильнее. Он сел рядом.
— Милая, послушай. Просто послушай, не перебивай. Даже если мы не замёрзнем окончательно, как долго два взрослых человека смогут продержаться на одном хлебе и воде, которых, кстати, не так уж много и осталось? И потом, кто о нас знает? Кто знает, что нам нужна помощь? Связи с городом нет. Даже если кто-то из наших успел вырваться, завал им не расчистить — пойдёт лавина. Пойми, Кейт, мы не можем просто так сидеть сложа руки и ждать чуда. Надо самим выживать, надо бороться за свою жизнь.
Кейтлин обернулась, изо всех сил стараясь не расплакаться перед мужем. Он и так считает её ни на что не способным ребёнком.
— Но здесь мы в безопасности. Ты ведь знаешь, что там на улице, Джон! Они только того и ждут, что мы рано или поздно выйдем к ним! Чуть покажемся — и нас… С-сразу же… Джон, пожалуйста, пожалуйста! — она всё-таки сорвалась.
Джон успокаивающе погладил её по волосам. Где-то глубоко Кейтлин понимала, что муж прав, что другого выхода, кроме как рискнуть и пойти за дровами на лесопилку, у них нет. Но так же она понимала, что если Джон пойдёт за ними, то она останется дома в одиночестве. Без доброго слова, без улыбки, без заботливых глаз. Без помощи. Возможно, до конца своих дней, которые наступят очень скоро, если Джон не вернётся.
Просидев так ещё пару минут, Джон встал, поддерживая под локти и поднимая за собой Кейтлин. Она уже не плакала, только уголок рта, растянутого в нарочито спокойной улыбке, немного подрагивал.
— Сейчас половина четвёртого, — произнёс он, взглянув на чудом работавшие часы. — Если я не вернусь к закату, не открывай дверь никому, кроме спасателей, хорошо? Хорошо? Кейтлин, я могу на тебя положиться? — Джон всегда так спрашивал, хоть и знал ответ. Однако в этот раз он впервые за всё время отношений с Кейтлин засомневался. Та уже сдалась, приняла его решение как неизбежное, но продолжала спорить, не желая окончательно выпускать супруга за порог.
— Может, всё-таки я пойду? Я лучше переношу холод, ты же знаешь, — слабо повторяла она.
— А дрова ты донести сможешь? Идти от лесопилки километр, а санки, как ты помнишь, мы сожгли ещё позавчера.
— А вместе с тобой? И унесём мы гораздо больше.
— Вдвоём мы не убежим и точно погибнем. Какой в этом смысл? — Джона передёрнуло от резкости этой фразы, но он знал, что сейчас по-другому Кейтлин не остановить.
— Ладно, ладно! Иди, я не буду тебе мешать, — она окончательно сдалась и лишь тихо прошептала: — Только пообещай, что обязательно вернёшься, даже без дров.
Джон взглянул в красные от недосыпания и слёз, но от того не менее любимые глаза жены. Он знал, что шансы на его благополучное возвращение почти равны нулю. Их сосед Брэд три дня назад выбежал в собственный сарай, буквально на пару секунд — одна нога здесь, другая там… Так, собственно, и вышло.
Они с Кейтлин долго ещё не забудут его жуткие, но недолгие крики. Потом они, правда, услышали кое-что похуже — Нелюдя, говорящего голосом Брэда. Он упрашивал впустить его в дом, будто мгновение назад они не видели в окно то, что потом каждую ночь преследовало их в кошмарах.
К счастью, Нелюди, разрывающие своих жертв на части и впитывающие их души вместе с памятью, по непонятной причине не могли войти в дом без приглашения. Поэтому оставаться за запертой, пусть и недостаточно прочной для чудовища, дверью было безопасно. Но как спастись на улице? Оба супруга прекрасно осознавали: то, что они ещё живы, само по себе огромная удача.
— Обещаю, Кейт. Обещаю вернуться даже без дров.
--------------------------------------------------------------------------------------------------
Джон ушёл всего пару минут назад, а Кейтлин казалось, что прошли часы. Она быстро ходила по дому, но не чтобы согреться — про холод она забыла, как только за мужем закрылась дверь. Сердце громко и часто стучало где-то в горле, грозя вырваться наружу. Криков она не слышала, а это значит, что он всё ещё жив. Или не успел даже вскрикнуть…
«Боже, я не должна была отпускать его, не должна! О, ну почему, почему ему так надо геройствовать, выставлять себя храбрецом! — мысленно кричала Кейт, обхватив себя руками так сильно, что для настоящего крика не смогла бы набрать достаточно воздуха. — Чёрт, чёрт, чёрт, почему я такая слабая?! И почему он так меня опекает? Бедной маленькой Кейти стало холодно — конечно, Джонни сходит за дровами, и ничего, что он, скорее всего, будет убит по дороге — он ведь падёт смертью героя, Кейти будет гордиться им!» — она застонала и обессиленно рухнула на промёрзший пол.
Ей было ужасно стыдно за собственную несамостоятельность, ужасно страшно за мужа, но одновременно девушка была на него обижена: он ведь фактически уговорил её потворствовать его нелепому поступку, всё безумие которого она прекрасно понимала; уговорил, как маленького, несмышлёного ребёнка. Им она, в сущности, и была. Кейтлин горько усмехнулась, вытирая ладонью навернувшиеся слёзы. Маленьким, напуганным, капризным ребёнком. Как ещё объяснить все эти истерики?
Когда же она успела превратиться в такую плаксу? После первой разбитой коленки она тоже много хныкала. Мать сперва пыталась утихомирить её ласками — обнимала, гладила по голове, шептала на ушко, но когда поняла, что это безуспешно, прекратила попытки и молча сидела и смотрела на дочь, пока та от удивления не замолчала сама. Тогда мать сказала Кейтлин то, что она пронесла через всю свою жизнь, ни разу не предав сомнению, вплоть до этого момента.
«Представь самое ужасное, что только может случиться. Самое плохое, настолько страшное, что тебе захочется залезть под одеяло и никогда оттуда не вылезать. Представила? И что, твоя настоящая проблема как-то на это похожа? Нет? Так вот: пока не случится это Самое Ужасное, не трать зря слёзы. Радуйся, что это не Самое Ужасное, и думай, как исправить то, что сейчас».
Женщина думала, что «Самое Ужасное» с её дочерью никогда не произойдёт, и потому не дала никакого совета на этот случай. Теперь же, когда оно стало реальностью, Кейтлин не знала, что делать. Даже под одеяло не залезть. «Что ж, по крайней мере, можно плакать», — слабо улыбаясь, рассуждала она и плакала так, словно истрачивала все накопившиеся за долгие счастливые годы слёзы.
Но сейчас девушка решительно взяла себя в руки. «Нельзя постоянно сетовать на судьбу и собственную глупость, — строго проговорила она. — Что сделано — то сделано. Теперь уже ничего не изменить. Всё, что от меня сейчас требуется — это открыть Джону дверь. Больше ни-че-го. На остальное повлиять не могу. Не могу его укрыть, чтобы не заметили, не смогу спасти, если всё-таки заметят, не смогу воскресить… — чудом Кейтлин сдержалась от нового приступа.
Отмахнувшись от подобных мыслей, она настойчиво продолжила: — Но я могу вовремя впустить его, и это, может, тоже спасёт ему жизнь. Джон смелый, сильный, умный, он обязательно справится, иначе и быть не может. Он не будет попусту шуметь, как бедный Брэд, не будет зря рисковать. Он вернётся целый и невредимый, по-другому никак, и мы разожжём огонь, тёплый, весёлый огонь, и мы сядем, обнявшись, у камина и будем рассказывать разные смешные истории или просто молчать. А потом нас обязательно спасут, уничтожат всех Нелюдей и заберут нас отсюда, и мы больше никогда сюда не вернёмся, и скоро забудем это, как страшный сон. Через год я буду вспоминать эту зиму и гадать:, а было ли всё на самом деле? Может, я слишком много страшных фильмов пересмотрела?..»
Кейтлин постепенно пришла в состояние относительного спокойствия. Сердце билось уже в груди, а не в горле — значит, всё не так плохо. Конечно, тревогу за мужа она полностью спрятать не могла, но это было лучше, чем изматывание и без того истощённых нервов.
Опомнившись, она взглянула на часы. Они показывали ровно четыре тридцать. Стало быть, прошёл час с того, как Джон ушёл за дровами. Свет, проникавший через покрытое толщей льда окно, из белого стал розоватым.
Закат.
«Если я не вернусь к закату, не открывай дверь никому, кроме спасателей, хорошо?»
Руки Кейтлин опять задрожали, а сердце зашлось в убыстряющемся ритме. Где же Джон? Он ведь обещал вернуться, обещал! Он никогда не нарушал обещаний, данных ей. Она вскочила и снова, обхватив себя руками, подбежала к двери и прислонилась к ней. Так она точно услышит, когда придёт муж, и мгновенно откроет ему дверь. Никто попросту не успеет причинить ему вреда. «Всё будет хорошо, всё будет хорошо, он жив, сейчас он подойдёт к двери, постучится, я открою, он войдёт и обнимет меня, и всё будет хорошо, как раньше, всё будет хорошо», — как мантру шептала девушка.
Свет тем временем становился всё насыщеннее, ярче, новые краски заиграли в нём. Кейт взглянула на красное пятно на полу, и на миг ей показалось, что это кровь. Пятно росло, чернело, приближалось к ней, растекаясь на заледеневшем полу, слишком горячее, чтобы замёрзнуть. Кровь хотела поглотить её, впитать в себя, насытиться ей полностью, не оставив ничего. Кейтлин закричала от страха — она смутно догадывалась, чья это кровь, но не хотела понимать окончательно. Она не могла пошевелиться — ведь если она отойдёт от двери хоть на сантиметр, то не услышит шагов мужа, не сможет открыть ему дверь! А кровь всё ближе, ближе подползала к ней…
Внезапно тишину раздробил уверенный стук, от которого Кейтлин пошатнулась и чуть не упала. Крови на полу она уже не видела, только пятно света, начинавшего постепенно сереть. Стук повторился, уже немного настойчивей, и Кейт рванулась было к ручке, чтобы открыть дверь, но что-то вдруг словно остановило её. Она вновь вспомнила слова Джона. «Если я не вернусь к закату…». Но ведь сейчас как раз закат, значит, всё в порядке! Что за глупости, кто же это ещё может быть, как не Джон! И всё же что-то смутное, неясное, заставило её подождать и тревожно спросить:
— Джон, это ты?
— Это я, милая! Я принёс дров, и ещё немного еды. Открой дверь, здесь чертовски холодно!
Это был голос Джона. Снаружи завывал ветер, но Кейтлин узнала бы его из тысячи. «Он жив, он жив!», — пронеслось у неё в голове, и лицо озарилось неверящей улыбкой. Однако что-то продолжало держать её руку, не пуская даже дотронуться до двери. В чём дело? Это ведь её муж Джон, и он стоит один на морозе, а поблизости наверняка бродят Нелюди! Каждая секунда на улице может стать последней! Так что же она медлит?
Словно в подтверждение её мыслей в дверь вновь постучали, сильнее, чем в прошлый раз.
— Кейтлин, впусти меня, пожалуйста! Здесь ужасно холодно, и я не уверен, что за спиной у меня сейчас никто не стоит!
Да что же она, в самом деле? Кейтлин стояла у двери, растерянно опустив руки. Маленький червячок сомнения грыз её изнутри. Чепуха, конечно, но чем быстрее её расшатанные нервы успокоятся, тем быстрее Джон окажется в безопасности.
— Почему ты так поздно вернулся? Ты сказал, что придёшь до заката, а он сейчас уже утихает, — проговорила она, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия, насколько это вообще было возможно в такой ситуации.
— Прости, я знаю, что задержался, но эти дрова жутко тяжёлые, а я к тому же ещё несколько банок супа по карманам распихал. Думал, как раз над огнём сварим. Томатный, твой любимый.
После этих слов ещё десять минут назад Кейтлин впустила бы его без всяких лишних вопросов, даже если бы прошёл час после заката. Она бы с лёгкостью выбросила из головы то, что Нелюди забирают себе память жертв, и не сомневалась бы ни на секунду, что голос за дверью принадлежит Джону.
Но теперь, из-за привидевшегося пятна крови, подозрения глодали её всё больше и больше, подчиняя себе. Что, если там не её муж, а убивший его монстр, желающий и её смерти? Почему он, обычно такой выносливый, вернулся только с закатом? Он ведь сам говорил, чтобы потом она не открывала никому дверь. Почему он, обычно такой невнимательный к мелочам, захватил именно её любимый суп? Как он это вообще запомнил? Она ведь говорила об этом раза два, не больше — не бог весть какая тема для разговоров.
Кейтлин вспомнила, как однажды Джон решил удивить её и купил большой букет хризантем, который аккуратно положил на их кровать между подушек. Букет пролежал там час, пока Кейтлин его не заметила, и успел наполнить своим ароматом всю комнату. Джон потом целый час не мог вымолить прощение — у неё была сильная аллергия на хризантемы, о чём она твердила ему на всех свиданиях до свадьбы.
Возможно ли, что одну мелочь он всё-таки запомнил? Кейт не знала, что думать. Вновь стук. С одной стороны, какие могли быть сомнения? Доводы казались убедительными и разумными, да и опоздал Джон не так уж на много. Он ведь обещал вернуться, а обещания всегда сдерживал. Кроме того, сейчас каждая секунда на счету. Вдруг она своим глупым промедлением убьёт его? Кейтлин содрогнулась от одной мысли об этом.
Но с другой стороны… Как она может быть уверена, что это её муж? Голос и память Нелюди искусно подделывают. Даже слишком искусно. Каков процент, что настоящий Джон вспомнил бы про её любимый суп? Суп… Кейтлин не ела ничего горячего всего пару дней, но уже успела забыть, каково это, когда в желудок попадает что-то согревающее.
Как же убедиться, что за дверью действительно Джон, а не чудовище? Увидеть нельзя — окна не позволяют выглянуть под таким углом. Спрашивать то, что может знать только он, тоже не вариант — Нелюдь с лёгкостью вытянет всё это из поглощённой памяти. Что же делать? Кейтлин вновь почувствовала, как ноги подкашиваются, и облокотилась о дверь, которую тут же сотряс очередной, гораздо более громкий стук. От неожиданности она не удержалась и упала на пол. Голос уже почти кричал, от прежнего, пусть и нервного спокойствия не осталось и следа.
— Открывай, Кейт! Ты что, не веришь, что это я? Не глупи, открой дверь! Я уже весь окоченел! — прокричал он, а затем внезапно перешёл на шёпот, так что Кейтлин была вынуждена прислониться к двери вплотную, чтобы хоть что-то расслышать. — Кажется, он рядом, Кейт. Открой дверь, прошу тебя, пожалуйста, открой дверь.
У неё всё похолодело внутри. Она снова стала маленьким, беспомощным ребёнком, каким была час назад. Схватив себя за голову, она заплакала от бессилия и страха, сковывающего и леденящего душу. Открыть дверь или нет? Кейтлин не знала, совершенно не знала, что делать. «Всего бы минуту, одну минуту спокойно всё обдумать», — молила она, понимая, что даже это — непозволительная роскошь. Джон всегда принимал решения в их семье, он был ответственным, он знал, что для них лучше. И тут Кейтлин нашла выход. О, как же всё просто! Она переложит всё на него, кем бы он ни был.
— Убеди меня, что ты действительно мой муж Джон, и я тебя впущу.
— О чём ты, Кейтлин? Ты… ты не веришь, что я — это я? — удивление звучало очень искренне, но Кейт твёрдо держалась выбранной позиции.
— Ты сказал, что если ты не придёшь до заката, то я должна никого не впускать. Это твои слова. Ты пришёл с закатом, и потому я сомневаюсь, и хочу быть уверенной, что открою дверь своему мужу, а не Нелюдю.
— Боже правый, Кейт! Вот уж не думал… Но ведь это правда я, Джон! Поверь мне, милая, это действительно я. Открой дверь, кажется, я слышу чьи-то шаги.
Кейтлин выжидающе молчала. На улице успело заметно стемнеть, и она с трудом могла видеть собственные руки.
— Ладно, но как мне доказать, что это я?
— Ответь: что бы ты мне никогда не подарил?
— Что?
Она повысила голос.
— Что бы ты мне никогда не подарил, Джон?
Она помнила, как долго Джон просил прощение после того неудавшегося сюрприза с хризантемами. Как она неделю спала на диване в гостиной, потому что запах никак не выветривался. Как Джон, словно провинившийся пёс, каждый вечер неловко приходил и ложился рядом с ней на надувной матрас. С тех пор он зарёкся покупать хризантемы. Однако то, что он так трогательно-подавленно чувствовал себя все эти дни, что ни разу не попытался переложить с себя вину, что они частенько смеялись, вспоминая тот вечер — всё это сделало их куда ближе, чем они были раньше. Так что в определённом смысле они должны были сказать спасибо хризантемам. Поэтому Кейтлин делала ставку на то, что Нелюдь выудил бы из памяти Джона этот случай и ответил бы: «Хризантемы», а Джон сказал бы что угодно, кроме этого. Почему-то ей казалось, что подобное чудовища не способны воспринимать.
— Кейт, что за чушь?.. О боже, я точно его слышу! Он за домом. Кейт, ради бога, впусти меня! Впусти меня, Кейт! — он снова перешёл на шёпот, но уже такой быстрый, что Кейтлин с трудом разбирала слова. Оставаться неумолимой было невероятно тяжело. Она слышала неподдельный страх в голосе, и ещё вчера сдалась бы, впустила бы его, несмотря ни на что, но теперь ожесточилась. Сомнения окончательно подточили её разум, а то, как он не хотел отвечать на вопрос, только укрепляло уверенность в том, что говорит сейчас вовсе не со своим мужем.
— Просто ответь на вопрос, и я сразу же тебя впущу, — холодно проговорила Кейт.
— Он уже рядом, Кейт, уже рядом! Умоляю, открой дверь! — она слышала частые, быстрые вдохи.
— Ответь на вопрос.
— О боже. Он обходит дом. Он обходит дом, Кейтлин!
— Почему ты не хочешь просто ответить на мой вопрос? — она теряла терпение. Тревога вновь начинала брать над ней контроль. Что, если она ошибается, и Джону угрожает смертельная опасность, а она из-за собственного страха не спасёт его? Нелюдь, по его словам, был уже близко. Но почему он тогда не отвечает на её вопрос?
— Что бы ты мне никогда не подарил? Просто скажи, что?
— О боже…
— Ответь же, что?! — Кейтлин опять сорвалась. Злость, усталость и паника смешались в полубезумие, слёзы опять ручьём текли по лицу. — Что?!
— Кейтлин, он здесь. — голос вдруг зазвучал громко и совершенно спокойно. — Он у меня за спиной. Я слышу его дыхание. Я люблю тебя, Кейтлин. Про… — слова оборвались жутким, нечеловеческим криком.
Кейт в ужасе отшатнулась от двери, но быстро пришла в себя. Крик взбодрил её. «Джон никогда не стал бы так кричать, — вытерев слёзы, решила она. — Нелюди — хитрые твари. Это наверняка один из их трюков. Они думают, что я сейчас от отчаяния выбегу им навстречу, но как бы не так, о нет. Не дождутся».
Крик быстро умолк. Кейтлин вновь приблизилась к двери и прислонилась к ней ухом. Тишина. Осознание того, что Джон был мёртв уже давно, постепенно приходило к ней вместе с глухой болью, полную силу которой заглушал шок от пережитого. Усталость навалилась на неё тяжёлым камнем, веки слипались.
Она собиралась уже отойти от двери и упасть на надувной матрас, забывшись спасительным сном, как вдруг раздался тихий скрежет. «Будто когтем по дереву», — мелькнуло в её проваливающемся в сон сознании. И тут Кейтлин вновь услышала голос.
— Милая, это я, Джон! Я вернулся. Открой мне дверь, пожалуйста!