- Да, - сказал бык. - Так что не позволяй им схватить тебя, если сможешь этого избежать. Купите нам столько времени, сколько сможете. Быка.”
Холден посмотрел на Корин, которая смотрела на него с тем же пустым выражением на широком лице. Его сердце билось в три раза чаще. Все вокруг обретало ощущение почти болезненной реальности. Это было, словно он только что проснулся.
Он был близок к смерти.
- Последний бой, - сказал он, стараясь говорить спокойно.
- Это такое же хорошее место, как и любое другое.- Она указала на приземистый и солидный лифт. - Используйте верхний люк для прикрытия, им придется идти на нас без прикрытия, а без пушек им придется закрыться и вступить в бой в упор. Мы можем сбросить в них много огня, когда они приблизятся.”
- Корин, - сказал Холден. “Вы когда-нибудь видели один из этих костюмов на работе?”
“Нет. Это меняет то, что нам нужно сделать здесь?”
- Он помедлил.
- Нет, - сказал он. - Я думаю, что это действительно не так. - он снял штурмовую винтовку со спины и оставил ее плавающей рядом с ним. Он проверил свои патроны. Все те же шесть журналов, когда он засовывал их в патронташ.
Ничего не оставалось, как ждать.
Корин нашла место у люка, где она могла зацепиться одной ногой за поручень, вделанный в то, что должно было быть стеной под ударом. Она устроилась поудобнее, глядя на шахту лифта сквозь прицел. Холден попытался сделать то же самое, но занервничал и начал двигаться.
- Наоми?- сказал он, переключаясь на их личный канал и надеясь, что она все еще на радио.
- Я здесь, - сказала она через несколько секунд.
Холден хотел было ответить, но передумал. Все, что приходило ему в голову сказать, казалось банальным. Он собирался сказать, что любит ее с того самого момента, как встретил, но это было нелепо. Он даже не заметил Наоми, когда они впервые встретились. Она была высоким худым инженером. Когда он узнал ее получше, она стала высоким, худым и блестящим инженером, но это было все. Он чувствовал, что они в конце концов стали друзьями, но правда была в том, что он едва мог вспомнить человека, которого он сейчас был на "Кентербери".
Все что-то потеряли вслед за протомолекулой. Вид в целом утратил чувство собственной значимости. Его первенство во вселенском плане.
Холден потерял уверенность.
Когда он вспомнил человека, которым был до смерти канта, он вспомнил человека, наполненного праведной уверенностью. Правильное было правильным, неправильное было неправильным, вы рисовали линии так и так. Время, проведенное с Миллером, отняло у него кое-что из этого. Его время, проведенное на Фреда Джонсона, если и не было удалено, то все же сохранилось. Его место занял какой-то ползучий нигилизм. Ощущение, что протомолекула сломала человеческую расу таким образом, что ее уже никогда не исправить. Человечество получило двухмиллиардную отсрочку от смертного приговора, о которой даже не подозревало, но время вышло. Все, что осталось-это пинки и крики.
Как ни странно, именно Миллер вернул ему целеустремленность. Или что бы там ни было в конструкции Миллера. Он не мог вспомнить ту свою версию, которая точно знала, где были проведены все линии. Он больше ни в чем не был уверен. Но что бы ни поднялось с Венеры и не построило кольцо, оно построило и Миллера тоже.
И он хотел поговорить. К нему.
Может быть, какая-то мелочь. Новый Мельник не имел особого смысла. У него была повестка дня, которую он не объяснял. Протомолекула, казалось, не особенно сожалела о том хаосе и смерти, которые она вызвала.
Но он хотел поговорить. И она хотела поговорить с ним. Холден понял, что нашел там спасательный круг. Может быть, есть выход из всего этого хаоса. Может быть, он поможет найти его. Он понял, что цепляется за мысль, что протомолекула или, по крайней мере, их агент Миллер выбрали его, поскольку их контакт питал все его худшие склонности к высокомерию и самомнению. Но это было лучше, чем отчаяние.
И вот теперь, только начав видеть тот мутный путь из ямы, которую выкопала протомолекула и в которую с саморазрушительным наслаждением ворвалось человечество, он был готов погибнуть из-за еще одного мелкого человека, обладающего большей силой, чем здравым смыслом. Это казалось несправедливым.