Сегодня он снова здесь.
Я подхожу к шкафу с романами и начинаю расставлять книги по местам - боже, благослови тех шалопаев, что вечно их перемешивают. Так, Диккенс после Бронте, но до Флобера… Я никуда не спешу. Даже простая механическая работа кажется настолько приятной, что слишком быстро заканчивается. Причина тому – Читатель.
Он стоит всего в метре от меня, чуть наклонившись. Взгляд сосредоточенно и методично пронизывает истёртые корешки, но руки он держит при себе, сложенными на груди. Мне, напротив, всегда нужно касание: обводить рисунок обложки, прослеживать линии и завитки имён, пропускать страницы сквозь пальцы, поглаживая бумагу. Иначе книга не чувствуется – будто она не способна проникнуть в кровь без прямого контакта. Поэтому я прибегаю к услугам электронных изданий только в крайних случаях. И, вероятно, поэтому Читатель никогда не прикасается к книгам: он воспринимает их не кровью, а разумом. Иногда я задаюсь вопросом: а есть ли у него вообще кровь?
Читатель приходит каждую пятницу около восьми вечера. С собой он приносит книгу, которую брал на прошлой неделе. Когда дежурный библиотекарь спрашивает, понравилось ли ему, Читатель всегда отвечает одно и то же разными словами. Да, неплохо. Занятное произведение. Весьма любопытно.
Наша библиотека довольно маленькая, но лично мне её коллекция безумно нравится – по двум причинам. Во-первых, в ней нет ни одной посредственной книги – каждая заставляет либо любить, либо ненавидеть себя до зубовного скрежета. Мне кажется, если книга вызывает хоть какие-то чувства, значит, нечто особенное в ней есть. А вот что именно – особенная прелесть или особенная дрянь – это уже другой вопрос.
Во-вторых, к нам довольно часто приходят новые поступления. Каждый четверг, когда библиотека закрыта для посетителей, наименее популярные экземпляры вынужденно уступают свои места последним новинкам. Новинкам по библиотечным меркам, разумеется.
Читатель начинает осмотр с самого дальнего шкафа: там расположены биографии и мемуары. Прослеживая названия каждой книги, не слишком быстро и не слишком медленно, он движется снизу вверх и слева направо. Иногда движение прерывается, и он почти незаметно кивает себе, чуть приподнимая уголки губ; затем он продолжает свой путь. Тщательно исследовав каждую позицию, Читатель возвращается к той, что привлекла его сильнее всего, заносит её в карточку и уходит. Книга может быть совершенно любого жанра, года издания и языка, она может быть облезлой, как старая крыса (эксцессы неизбежны, хотя мы и стараемся регулярно приводить книги в более-менее пристойный вид), или совсем новенькой, ещё пахнущей краской и как будто не остывшей от пресса, - но она всегда одна.
Вам может показаться, будто я чересчур рьяно выполняю свои рабочие обязанности – даже немного ими злоупотребляю. Что ж, вы будете правы: я безоговорочно влюблена в Читателя.
Вам может также показаться, что моё чувство поверхностно и вызвано лишь его внешней привлекательностью, а также лёгким флёром загадочности. Именно эти ингредиенты, как известно, необходимы для возникновения романтических фантазий у юных и неопытных девушек. Если же добавить, что упомянутая девушка начиталась соответствующей литературы и обладает живым воображением, которому достаточно крохотной искры – мимолётного взгляда, приветственного слова – чтобы разгореться буйным пламенем, – вуаля. Но вот тут я бы поспорила.
Разумеется, мне нравится, как он выглядит. Я влюблена в его чёрные волосы, которые он зачёсывает назад, открывая высокий лоб и светлые, как ручей ранним утром, глаза; влюблена в длинный прямой нос с совсем небольшой горбинкой и тонкие, но мягкие (мне так кажется) губы; наконец, в то, как на нём сидит одежда – будь то строгая, тщательно выглаженная и накрахмаленная рубашка с брюками, стрелки на которых острее лезвия бритвы, или тёплый свитер c джинсами. Да что там – он бы и в рваной алкоголичке выглядел благородно.
Дело не в фигуре и не в стройных ногах, хотя кто в здравом уме на такое пожалуется. Читатель – то, как он держится, как поворачивает голову, как заполняет собой пространство вокруг и как перемещается в нём – полон достоинства. До самых кончиков аккуратных ногтей. Он весь – в тщательно выверенной и совершенно естественной смеси гордого, человеческого осознания себя и вместе с тем – безграничного уважения к другому. Сразу замечу: путать уважение к вам как к разновидности Homo Sapiens Sapiens с дружеской теплотой – дело неблагодарное.
Разумеется, я никогда с ним не разговаривала. Нет, подождите: снова вы за поспешные выводы. То, что мы не вели устный диалог, ещё не значит, что я не представляю, что он за человек. Мы же в библиотеке, в конце концов; к чему вообще разговоры, когда я могу просто посмотреть на книги, которые он берёт?
Теперь у вас наверняка встаёт следующий закономерный вопрос: почему бы мне не познакомиться с Читателем, хотя бы на столь очевидной почве, как обсуждение литературных пристрастий? Тем более что они до приятного схожи.
Ответ прост.
Она вошла в библиотеку как будто ненароком – смахивая брызги с чуть старомодного, но очаровательно шедшего ей платья и с растрепавшихся кудрей. С собой она принесла яркий румянец и аромат дождя, пьянящий, неотделимый от неё. Она бродила между шкафов, потерянно оглядываясь по сторонам. Наконец, остановилась у фантастики. Уважительно кивнула Хайнлайну; с широкой улыбкой дотронулась до Шекли. Кажется, ей тоже нужно касание. Обернулась на шуршание ковра.
- Простите, не могли бы Вы мне помочь? Вы похожи на человека, который разбирается в такой литературе, а я совсем ничего не знаю…
- Жаль Вас разочаровывать, но я вовсе не так хорошо в ней разбираюсь. Спросите лучше у работников библиотеки, - ответил Читатель, не отрывая взгляда от полок.
- А, так Вы не помните меня? Мы встречались на…
Читатель наконец посмотрел на неё. Я думала, что знаю, как он улыбается: тихо, потаённо, для себя одного. Но тогда его улыбка была совсем иной. Тогда я раз и навсегда ответила себе: да, чёрт возьми. Он полон крови. Что ещё могло так очаровательно прилить к его лицу?
- Да-да, конечно же я Вас помню! Боже, это Вы должны давать мне советы насчёт фантастики! Значит, Вы всё-таки решили последовать моему совету?
- Да, знаете, как-то быстро дома книги закончились, а покупать новые так часто я не в состоянии, - она смущённо развела руками.
В тот вечер, и через неделю, и каждую следующую пятницу они уходили из библиотеки вместе.
Я люблю за ними наблюдать. Когда люди счастливы – по-настоящему, безоглядно и беспомощно – это всегда видно, и тебе от этого тоже становится чуть легче на душе. Может, потому что начинаешь снова верить в саму возможность бесконечной лёгкости, от которой словно паришь над землёй, и приходится всеми силами заставлять себя сохранять серьёзный вид. Думаешь: раз у других она есть – вот, пожалуйста, любуйся! - может, и у меня однажды получится? А может, мне хватает и того, что счастлив Читатель – и неважно, кто делает его счастливым.
Впрочем, я ничего не имею против Читательницы. Она мне даже симпатична: тем, как осторожно перелистывает хрупкие страницы, и тем, с какой нежностью на них смотрит. И на него. И я рада, искренне, что её взгляд взаимен.
В эту пятницу они отмечают годовщину. У дежурного они на хорошем счету, и он, ворча только для вида, как и полагается милым старичкам, оставил свои ключи перед уходом. Не ждать же всю ночь, пока голубки налюбуются, а то и на автобус опоздаешь. А эти-то до утра проговорить могут – и чего им дома не сидится. В ресторан бы хоть сходили, что ли.
Они устраиваются в кресле, узковатом даже для одного, и – не поверите – действительно разговаривают ночь напролёт. Обо всём и ни о чём одновременно – один из тех бессмысленных разговоров, за которые и года жизни не жаль. А потом, ближе к трём часам, они засыпают, как сидели – обнявшись в одном узком кресле. Они продолжают спать, когда сквозь открытую форточку влетает непотушенный окурок; продолжают спать, когда с шипением загораются первые книги; продолжают спать, когда дым окутывает половину зала.
Они просыпаются от грохота, с которым обрушиваются изглоданные пламенем полки. Двери тогда уже занялись, и несчастное кресло было полностью окружено огнём. Они не успевают вскрикнуть – может, даже понять, что происходит, - когда что-то трещит, в сотню, в тысячу раз громче полок, и жестяная крыша с неумолимой тяжестью падает, падает, падает вниз.
Но это было вчера. А сегодня – сегодня они снова здесь.
Кто-то снова путает книги. Диккенс после Бронте, но до Флобера. Они снова впервые встречаются – и проходят весь путь, как по ленте Мёбиуса, не понимая, где начало, а где конец, потому что нет ни того, ни другого. Может, для них всё и правда происходит лишь однажды, и каждую пятницу я вижу новых Читателя и Читательницу. А может, они просто не помнят, что уже касались этих страниц, что уже обсуждали эти фильмы. Что уже признавались друг другу в любви.
Они не помнят, что огонь распространился слишком быстро. Пускай сухая бумага загорается легко – пламя не могло достигнуть центра зала, где стояло их кресло, за считанные минуты, одновременно успевая разделаться лишь с одним из шкафов. Не могло оно и перекинуться на стены, вызвав обвал крыши.
Они не помнят, что пламени помогли. Не помнят пронзительный запах бензина, заботливо разлитого по всему залу: каждому уголку было уделено внимание. Не помнят тонкого скрипа открывающихся ставень – огонь любит, когда много воздуха. Не помнят и щелчка, с которым ключ повернулся в замке, - чистая предосторожность, не более. Они бы всё равно не успели.
Но я помню всё. Каждую деталь той проклятой пятницы – и каждую благословенную пятницу с тех пор. Они меня даже не видят – может, никогда не видели, - и я не знаю, почему всё ещё продолжаю упорно расставлять книги. Диккенс после Бронте, но до Флобера. Мне ведь больше не надо прятаться. Что ж, как говорится, old habits die hard. Кто бы мог подумать, что любовь – это тоже привычка.
Но это всё не имеет значения - ничто не имеет значения, пока я могу видеть Читателя: его волосы, его лоб, глаза, нос, губы, руки и ноги. Сколько ещё раз он придёт в библиотеку? Сколько ещё раз он встретит здесь Читательницу? Сколько ещё раз им придётся умереть?
Неважно.
Главное, что сегодня он снова здесь.