Уже начало смеркаться: надо было подумать об ужине и ночлеге. Я часто выбирался в лес на выходные, и со временем научился мастерски разводить костёр и ставить палатку — оставалось лишь дойти до подходящего места. Нежелательного соседства, как, впрочем, и единомышленников, в этих краях никогда не бывало — не хотелось думать, что мне, заядлому одиночке, просто всякий раз везло, — поэтому я удивился и насторожился, когда заметил слабый дымок на фоне тускнеющего неба.
Стараясь ступать как можно тише, я подобрался поближе. На полянке, где я пару раз ночевал и где намеревался расположиться сегодня, сидел человек. На огне кипятилась кастрюлька с чем-то ароматным, невдалеке лежал рюкзак и спальный мешок. Незнакомец сидел спиной ко мне, но по его прямой осанке и тёмным волосам можно было дать ему не больше 50 лет. Одежда выглядела опрятной и довольно новой, но я всё равно сомневался, стоит ли испытывать удачу. Тут незнакомец обернулся. Мягко улыбнувшись, он жестом пригласил меня к костру.
— Вы тоже решили, что такая тёплая и ясная ночь не должна пропадать зря, верно? — чуть хрипло спросил он. Я кивнул в ответ, но не сдвинулся с места. — Не бойтесь, я не собираюсь вам как-то вредить.
— Я не боюсь, — сказать по правде, вся ситуация мне не слишком нравилась. — Просто никогда раньше не встречал никого в этих местах.
— Я здесь впервые. Только переехал — и такая замечательная погода выдалась. Совсем не октябрьская. Разумеется, я сразу же бросился в лес, — он наклонился к кипящей кастрюльке, от которой исходил пряный овощной аромат. — Не разделите со мной ужин?
В других обстоятельствах я бы не раздумывая попрощался и побежал прочь — мало ли что. Но желудок просил пищи, ноги и спина гудели от целого дня ходьбы с тяжёлым рюкзаком, а незнакомец спокойной манерой поведения и приличным внешним видом очень располагал к себе. Хрипловатый голос, тихий, но такой, к которому сам волей-неволей прислушиваешься, убаюкивал. В конце концов, брать у меня нечего, да и маньяком он не кажется. А если и так — ведь и я не беспомощная жертва. Похлопав невзначай по карману куртки, в котором лежал складной нож, я скинул с плеч рюкзак и с облегчением сел у костра.
Горящие поленья уютно потрескивали, мы в ожидании ужина перебрасывались ничего не значащими фразами о походах и о скором похолодании, и я окончательно расслабился. Пока мы беседовали, я сумел как следует рассмотреть моего нового знакомого. Как я и думал, это был молодой ещё человек — как говорится, в самом расцвете сил. Чуть худое и острое лицо обрамляли тёмные локоны, которые спускались до ушей и завивались на кончиках. В уголках рта и между бровей слабый свет костра позволял разглядеть морщинки, но глаза его смотрели прямо и ясно. Я был уверен, что у него имелось множество историй из жизни, которые сгодились бы для нескольких десятков киносценариев, но расспрашивать не стал: не хотел показаться навязчивым.
Когда мы приступили к еде, уже совсем стемнело. Я не большой любитель супов, но то, что приготовил мой загадочный знакомый, оказалось на удивление вкусным и сытным, даром что из одних овощей. В ответ я угостил его домашним печеньем, которое мы вдвоём съели до последней крошки, запивая обжигающим чаем.
После ужина я быстро поставил палатку и собирался пожелать спокойной ночи, но замер, обернувшись к костру. В одной руке новый знакомый держал небольшую деревянную фигурку длиной со столовую ложку. Зажав в другой перочинный ножик, он бережно и неторопливо проводил им по ней, будто поглаживая. Было странно видеть этого человека склонившимся над куском дерева чуть ли не с нежностью.
— А что это вы вырезаете? — поддался я давно терзавшему меня желанию узнать хоть что-то существенное про того, кто делил со мной ночлег. Смутившись фамильярного тона, осторожно добавил: - Простите за любопытство.
Он оторвался на миг от фигурки, посмотрел на меня недоумённо, как будто вспоминая, где находится. Потом лукаво улыбнулся и поднял фигурку повыше, чтобы я мог её рассмотреть.
Это была девушка, изображённая в полный рост. Длинные волосы, скользящее платье в пол, но не современного покроя. На ум пришли толкиеновские эльфийки: лёгкость и природное изящество сквозили в каждом миллиметре статуэтки. Лицо её показалось странным: учитывая явное мастерство автора, я не ожидал увидеть столь простые, хотя и миловидные, черты. Но, вглядевшись как следует, я понял, что ошибался: девушка была невероятно красива — правда, красота её шла изнутри, из глубины тёмных глаз и из едва заметной ласковой улыбки. Взгляд фигурки доходил до самой души и согревал её, навевая воспоминания о моментах искреннего счастья, даже если их никогда не существовало.
— Да у вас настоящий талант! — воскликнул я, отстраняясь. Знакомый скромно пожал плечами и продолжил вырезать. — Это героиня какой-нибудь легенды? Или вы сами решили сделать ей крылья вместо рук?
Действительно, статуэтка, несмотря на качество исполнения, была бы не слишком приметной, если бы не одна деталь. Из плеч девушки выходили два больших, в половину её роста, крыла, которые она сложила вместе и тянула вверх, напоминая балерину.
— Вы никогда не слышали сказку о Принцессе-вороне? — его голос прозвучал чуть тише, чем прежде, и с большей хрипотцой.
Я покачал головой:
— Нет, но очень хотел бы.
— Что ж, — вздохнул он, вновь отрываясь от статуэтки, — тогда я вам её расскажу. Она недолгая, я как раз успею закончить свою работу, — он с усмешкой посмотрел на меня, — а вы, надеюсь, не успеете уснуть.
Давным-давно жила-была Принцесса. Теперь уж никто не знает, была ли она красива, как утренняя заря, и звенел ли её голос, как серебряный колокольчик. Известно лишь, что все её звали Сияющей, потому что её улыбка всегда разгоняла тучи и сумрак, а доброта сохраняла мир и спокойствие в королевстве даже в самые тяжёлые годы.
Однажды во дворце устроили пышный бал. На него пригласили всех жителей столицы, и почти все почли за честь прийти; пришёл и Колдун. Он был молод, и ещё никогда никого не любил, да и сам не был любим. Напротив, многие его боялись, потому что он равно признавал как светлую, так и тёмную магию, считая, что нельзя разделять две половины одного целого.
Но вот Колдун увидел Принцессу — и всё изменилось. Они виделись раньше, но лишь мельком, по делу, и он не успел её по-настоящему увидеть. В бальном зале было много красивых девушек и женщин, но ни у одной глаза не сияли ярче сотни свечей, ни у одной мягкая, ласковая улыбка не была обращена ко всем гостям одновременно и к каждому в отдельности, — ни у одной, кроме неё. Заметив, что Колдун — редкий гость на любом празднике — стоит один, Принцесса подошла к нему. Заиграла весёлая музыка, и они без промедления унеслись в вихре танца.
Они танцевали, пока не перестали чувствовать ног от усталости. Остаток ночи они провели, беседуя обо всём на свете, раскрывая друг перед другом свой истинный облик. Колдун понял, что Принцесса отнюдь не наивная дурочка, желающая помочь всем на свете, — напротив, её ум остёр и ясен, и ни одна несправедливость не ускользнёт от её внимания. Принцесса же разглядела за внешней надменностью и холодностью Колдуна искренние, глубокие чувства, которые тот боялся проявлять из-за страха быть осмеянным и обвинённым в слабости.
Стоя на балконе в лучах разгорающегося рассвета, Колдун признался Принцессе в любви и предложил ей свою руку и сердце. Но Принцесса, улыбнувшись всё так же мягко, разве что чуть печальнее, отказала ему. Она принадлежала другому.
Тщетно Колдун пытался убедить её отвергнуть прежнего возлюбленного и бежать с ним. «Любишь ли ты его?» — спрашивал он Принцессу. «С ним мне не о чем беспокоиться», — тихо отвечала она. «Да, но любишь ли ты его?» — вновь спрашивал Колдун, и голос его впервые в жизни дрожал от слёз и бессильного гнева. «Наш союз укрепит королевство», — ещё тише отвечала Принцесса, и её улыбка с каждым словом таяла, как льдинка под пылающим солнцем. «Скажи мне прямо!» — вскричал Колдун. — «Любишь ли ты его?»
Принцесса не могла ему лгать. Но она безмерно уважала будущего супруга. Будучи гораздо богаче и знатнее, он никогда не ставил себе это в заслугу и делал всё, чтобы, гостя у него, Принцесса чувствовала себя как дома, окружая её вниманием и заботой. Узнав о природе её чувств к нему, он предложил и в браке остаться лишь друзьями. Вспомнив его благородство и щедрость, Принцесса с бледной тенью улыбки прошептала: «Я счастлива с ним. Когда он смотрит на меня, я не чувствую себя белой вороной даже в чужом краю».
Колдун горько рассмеялся. Значит, его всё-таки провели. Принцесса заставила его поверить, будто испытывает к нему чувства, заставила его переступить через гордость и открыть перед ней своё сердце, а потом взяла и разбила его. Скоро все во дворце — что там, все в королевстве! — узнают об этом и будут смеяться и презирать Колдуна за его слабость и наивность. Как мог он поверить, что Сияющая Принцесса в самом деле может его полюбить? Но пусть и она не надеется на счастье!
Ненависть пожирала его изнутри, требуя увидеть страдания на потускневшем лице Принцессы. Она снова улыбалась, жалостливо и печально, но Колдуну в её улыбке виделась лишь злая насмешка. Взмахнув рукой, он произнёс самое страшное проклятье, какое только мог придумать в ту минуту: «Пусть тогда ты станешь обыкновенной вороной, как только на тебя взглянет тот, кого ты так сильно любишь!»
Принцесса вскрикнула и вскинула руки вверх, и холод пробежал по спине Колдуна. Не человеческий крик разнёсся над замком, а звонкое карканье, и не девичьи руки взметнулись в воздух, а два иссиня-чёрных крыла. Печальная улыбка обернулась хищным клювом, а лучистые глаза превратились в два маленьких искрящихся уголька.
На шум сбежались слуги и оставшиеся гости. Они увидели, что Колдун стоит на коленях, сжимая платье Принцессы, и смотрит куда-то вдаль. Не на ворону ли, быстро улетавшую прочь, потому что птицам не ведомы чувства долга, благодарности или любви?
Когда его окликнули, Колдун взмахнул плащом и исчез. Больше ни его, ни Принцессу никто никогда не видел.
Вскоре появился слух, будто Колдун, ни на день не постаревший, ходит повсюду и ищет свою Принцессу. В одной древней книге говорится, что, если она увидит своё прежнее лицо, она всё вспомнит и вновь станет человеком. Поэтому одни говорят, что видели художника с одним-единственным портретом девушки с удивительно добрыми глазами; другие верят, что Колдун вытесал её статую из чистейшего мрамора и носит её у сердца. Чему верить — решать вам, мой друг.
Он замолчал. Я был уверен, что не сомкнул глаз ни на миг, но чувствовал, что будто очнулся от яркого сна. Смахивая с себя остатки дрёмы, я ощутил влагу на щеках. Неужели детская сказка с откровенно банальным сюжетом умудрилась растрогать меня до слёз? Этот человек с его тихим хрипловатым голосом оказался на удивление прекрасным рассказчиком.
— Вы настоящий волшебник, — он улыбнулся, и я продолжил: — Грустная история. Но разве вороны живут так долго? Колдун не думал, что, может, пока он ищет Принцессу, её съела лиса, или она замёрзла очередной зимой? Да мало ли что могло случиться с вороной.
Незнакомец усмехнулся, и его черты стали острее и жёстче. Я вспомнил, что так и не узнал его имени. Впрочем, нужно ли это было теперь? Крепко обхватив статуэтку рукой, он вытянул её перед собой, так, чтобы отблески догорающего костра освещали её лицо. Глядя ей прямо в глаза, он пробормотал:
— О нет, она ждёт. Я уверен. Она даже наслаждается, год за годом наказывая Колдуна за гнев и слепоту. Но скоро он её найдёт. Обязательно найдёт.
Он хищно улыбнулся. Словно в ответ на его слова над поляной раздалось звонкое карканье.