Агустин Простой 168

Был ранний полдень, и уже почти стемнело. Воздух был ледяным, и каждый вдох резал их легкие, как нож. К счастью, монах и Шут не ушли далеко от дворца.

Когда женщины подошли, Митя катался на спине по снегу. Егоров, видимо, отпустил цепь и, все еще закутанный в черный плащ с капюшоном, стоял на коленях, закрыв глаза, сложив руки вместе, горячо молясь.

- Митя!- спросила Милица, подняв руки в воздух и глядя вниз на бьющееся существо, которое теперь рычало и обильно пенилось у рта. - А у Императрицы будет мальчик?’

Они затаили дыхание. Дурак визжал, корчился и брыкался в снегу. Он издал несколько пронзительных визгов и стонов, которые монах начал истолковывать.

‘Еще рано, - сказал монах, и глаза его заблестели из-под капюшона. - До родов еще далеко, и Митя не может сказать, будет ли это девочка или мальчик. Но он непрестанно молится и со временем даст точную информацию.’

Аликс посмотрела на Милицу в замешательстве, даже в панике. Она ждала этого более двух недель, как на иголках? Она верила, полностью доверяла монаху и его подопечным; она сделала именно то, что сказали ей Стана и Милица!

- Митя! Митя!- рявкнул Милица. - Как долго? Как долго, прежде чем вы можете дать точную информацию?’

Шут выгнул спину, запрокинул голову и испустил громкий стон.

- Митя не может сказать, - повторил монах. - До родов еще далеко. Но он непрестанно молится и со временем даст точную информацию.’

‘Но когда она забеременеет, будет ли это мальчик? Милица сердито посмотрела на дурака, а потом на монаха, ища в нем хоть какую-то надежду, хоть какое-то вдохновение.

‘Митя не может сказать—’

- Он должен знать!- Закричала стана, делая шаг вперед. - Мы так долго ждали! Императрица уже ждет. Целых две недели она сидела и ждала. Давай, Митя, расскажи нам что-нибудь!- Она уже начала впадать в истерику. - Дай нам знак! Что-нибудь-хоть что-нибудь!’

Митя вдруг сел на снегу и слепо посмотрел на императрицу. Его обрубленные руки были вытянуты вперед, он издал последний рык, прежде чем быть яростно, желчно больным у ее ног. Затем он плюхнулся обратно в снег, перевернулся на бок и свернулся калачиком, как ребенок, тихо всхлипывая.

- Митя говорит, что тебе надо помыться, - сказал монах, глядя на лужу рвоты на земле.

Аликс перевела взгляд с Милицы на монаха, и ни один из них не пошевелился. Она колебалась.

- Очистись и будь свободен, - повторил монах, все еще глядя на желчную жидкость перед собой. - Очисти себя!- он залаял.

Аликс опустилась на колени и начала лихорадочно вычерпывать желтую рвоту из снега голыми руками. Она съела его, отчаянно запихивая в рот пригоршни мерзкой, ледяной смеси, и тихие слезы глубокого унижения потекли по ее щекам. Стана в ужасе прикрыла рот рукой. Милица медленно закрыла глаза и начала молиться. Монах перекрестился, и теиуродивые испустили последний жалобный вопль перед тем, как заснуть.*

Митя и отец Егоров пробыли во дворце еще три месяца. Хотя Аликс больше никогда не просили "почистить" ее саму, она больше не могла выносить крики и вопли. Ее нервы были измотаны тревожным ожиданием и постоянным бегом к нему, когда объявлялись моменты ясновидящей ясности. В конце концов она впадала в истерические рыдания всякий раз, когда Митиавент впадал в один из своих эпизодов. Ибо она не только не забеременела, но, что самое обидное, ни он, ни монах никогда не меняли своих предсказаний относительно будущего царицы. Это всегда были "ранние дни", и Митя всегда "непрестанно молился", чтобы ее положение изменилось. В конце концов, это был сам царь, который спросил Егоров и его обязанности, чтобы оставить.

Но Милица и Стана не сдавались. Они не могли этого сделать. Теперь у них было ухо царицы, теперь они знали каждое ее беспокойство и желание, они не собирались упускать эту позицию. Они были внутренним кругом-и больше никого не было.