Рассерженный голос в трубке телефона говорил по-английски с едва уловимым акцентом, "Послушай, милочка, даже не вздумай соваться сюда, иначе ты встретишь закрытую дверь! Также как это произошло с немцами. Они пришли сюда, я не открыла им дверь. Лучше найди какую-нибудь другую тему, а не такую старую развалину как я. Здесь живут пожилые люди и нам нужен покой!" Лана Питерс повесила трубку с чувством глубокого удовлетворения. В моменты гнева она была так похожа на своего отца Иосифа Виссарионовича Сталина.
На другом конце телефонного провода я судорожно пыталась понять почему такое, казалось бы невинное желание снять интервью со своей тезкой для режиссерского дебюта в документальном кино, с треском провалилось. Помню как в десять лет я выбрала неприметную книгу с полки в родительской библиотеке, меня привлекло черно-белое фото женщины с грустными глазами и название "Двадцать Писем к Другу". Создавалось такое впечатление, что эта женщина в книге обращалась ко мне, откровенно рассказывая историю своей жизни. Эта книга меня потрясла.
Так почему же, почти двадцать лет спустя, автор книги решила отказать своему читателю? Может я что-то не то сказала? Или она обиделась на то, что я позвонила ее соседке и попросила передать сообщение Лане Питерс от Ланы Паршиной, тем самым нарушив ее приватность? К счастью, номер Ланы Питерс определился в телефоне. Это был шанс!
Выдержав паузу, я рискнула позвонить тезке. Мои сумбурные объяснения и заверения в адекватности были приняты благосклонно. Я спросила, могу ли послать ей по почте письмо. Такой вопрос ее приятно удивил. Эпистолярный жанр в своей оригинальной форме уже давно перестал существовать, трансформировавшись в что-то другое. Но для людей ее поколения-письма, написанные обычной шариковой ручкой, почерком, который варьировался в зависимости от нахлынувших чувств и настроения, перечеркивания фраз и написание новых слов, более точно определяющих состояние пишущего, значили гораздо больше, чем печатный текст.
Через полтора месяца переписки, взволнованный голос, смешивая русский с английским, начитывал инструкции на мой автоответчик, "Дорогая Света...Лана. You have ruined my piece of mind! Я буду говорить по-английски, так как мне это удобней. Ну вот...значит, если вы решитесь приехать сюда ко мне -у меня для вас несколько условий. Во первых, вы сами можете прийти ко мне одна- больше никого. Возьмите с собой какую нибудь маленькую камеру, которую можно спрятать или положить в сумку. Если вам нужен свет, может есть какая маленькая такая лампа или моя лампа подойдет. Во вторых, copyright has to be yours and yours only! То есть, все права должны принадлежать вам и только вам. Если вы вдруг встретите соседей или кто-нибудь вас спросит зачем вы сюда пришли, скажите что просто навестить одну знакомую. Ну вот и все, I hope you come and see you soon! Bye for now."
Несколько месяцев назад, я разбирала кое-какие вещи в гараже у отца. На одной полок я увидела знакомую книгу в черном бумажном переплете. Книга была изрядно потрепана. Мне стало немного грустно от того, что эта книга, полностью изменившая мою жизнь, разбухла от сырости и, как говорят "не подлежала восстановлению". Взамен нее, Светлана подарила мне первое американское издание своей книги с пометками автора, написанными нервным, неровным почерком. Дочь Сталина дала мне большой "волшебный пинок" в карьере журналиста и документалиста, за что я ей безмерно благодарна и по сей день. Менее чем за год до ее смерти, Аллилуева получила свой копирайт, то есть права на свою книгу, обратно. Она завещала права на издание своих литературных работ любимой дочери Олечке. Также как и ее отец, она не оставила после себя никакого материального наследства.
