Феофилакт Серьезный 172

Они спрятали там свои несколько серебряных слитков. Это было прохладное место, идеально подходящее для хранения летних фруктов.

Услышав артиллерийский залп, Близнецы спустились в подвал, чтобы переждать опасность. Они не могли натянуть ковер за собой на люк. Менее чем через шесть часов дверь распахнул пехотинец Вермахта.

- Я никогда так не боялась, - вспомнила Эдит. Я беседовал с ними в их новой квартире в Хоршеме. - Вот он, с почерневшим лицом, в больших сапогах, с ружьем, направленным на нас. Эдина в тот день выпила немного раньше, так что ей жилось лучше, чем мне.”

Эдина легонько шлепнула сестру по колену. “Негодяй, ты, сестра.”

- Они кричали нам:“Рауз, Рауз", - продолжала Эдит. Я не говорю по-немецки, но я достаточно хорошо знал, что они означают. Мы с Эдиной полезли наверх, и они протащили нас через дверь до конца.”

- И не слишком мягко, - уточнила Эдина. - Их было только двое, оба с винтовками. А потом, - она схватила брошку за горло, - они бросили меня на диван. Я чуть не сломал ногу.”

- Ты и близко не подошла к тому, чтобы сломать ногу, дорогая, - прервала ее Эдит.

- Затем предводитель—он мог быть капралом или майором, я не знаю-спустился по лестнице в подвал и что-то крикнул. Другой последовал за ним, и они открыли одну из наших бутылок портвейна. Я слышал, как они хихикают и продолжают.”

- Они просто оставили нас там, забытых, двух беспомощных старых вдов.”

Ну, не совсем беспомощным. Сестры действовали с особой долей интуиции близнеца. Они не сказали друг другу ни слова. Их пианино стояло вертикально на роликах. Они наклонились к нему.

“Я так сильно толкала, что думала, что мой мостик выскочит", - сказала мне Эдит. - Но я знал, что мы можем сдвинуть его, потому что каждые полгода мы делали это, чтобы вытереть пыль с пола.”

Они прокатили его на три фута. Как только рояль достиг подвала, Эдит закрыла люк. Близнецы толкали и тянули, и пара ножек пианино вкатилась на место на люке.

“Мы слышали, как они кричали, и мы слышали, как они ударили по нижней стороне люка прикладами винтовок. Но они оказались в ловушке.”

Я знал ответ, прочитав об этом,—после войны король принял сестер молтен героями,—но все равно спросил: “А что ты тогда сделал?”

- Я никогда не любила наши оконные занавески, а ты, Эдит?”

Она хихикнула.- Вовсе нет. Поэтому мы подожгли их. Потом к дивану, потом к газетам, которые мы собирали для спасения. Мы вышли из коттеджа как раз вовремя.”

Эдит закончила свой рассказ.Вскоре рев огня заглушил крики немцев. Мы услышали звон фортепьянных струн, которые лопались от жары. Наш дом сгорел дотла. Мы жили с братом в Кроули, пока не закончилась война. Мы скучаем по этому маленькому домику. Но, возможно, меньше, чем следовало бы, зная, что в подвале есть два вареных немца.- Она хихикнула, - приготовила и подлила портвейн.”

Эти отчеты были репрезентативными образцами, не более драматичными, чем тысячи других. Английские гражданские лица не очень хорошо относились к немцам, и по всему Кенту и Суссексу они получали свои небольшие пошлины от захватчиков.

Двадцать

- Когда она начала его любить?”

Британский историк Джозеф Уиндхэм задал мне этот вопрос после войны. Он работал над биографией отца леди Энн Персиваль, графа Селдена.

Я довольно раздраженно ответил, что она никогда не любила генерала Клэя, что она не способна на такие чувства, что сама мысль об этом нелепа. Леди Энн не любила,она пожирала. И если она казалась влюбленной, то только потому, что обладала исключительным талантом представляться так, как ей хотелось. Ее увлечение было актом, соответствующим ее целям, какими бы мрачными они ни были.

Уиндхэм ответил: "Теперь, когда вы выпустили свою селезенку, я спрошу еще раз. Когда она начала любить его?”

Если любовь существовала, она должна была иметь отправную точку, и я могу вспомнить несколько раз, когда я, возможно, видел ее начало в леди Энн.

Возможно, это было в военном госпитале британской армии в Глазго, который мы посетили во время одной из бесчисленных поездок генерала перед вторжением.